Принцип Парето

Оформляю вторую порцию, варю кофе и ставлю перед Островским.
– Спасибо, Лена. Это было невероятно вкусно, – расхваливает меня Виктория, не обращая внимания на острые взгляды Островского.
– Очень рада, что вам понравилось.
Виктория покидает кухню, а оставшись один на один с Парето, сразу ощущаю напряжение, которое расползается в пространстве.
– Приятного аппетита. Я вас оставлю.
Делаю шаг, но меня тут же останавливает властное:
– Сядь.
Ныряет в карман и достаёт плоскую коробочку, подталкивая ко мне по столу.
– Новый телефон. Номер твой, не знаю, сохранились ли контакты.
– Но я не просила…
– Это не подарок, а необходимость. Твоё мнение не учитывается. У каждого работника должен быть телефон, чтобы с ним можно было связаться при необходимости.
– Я даже пока не знаю, останусь ли здесь.
– Останешься, – произносит решительно, будто моё присутствие в этом доме зависит исключительно от желания Константина Сергеевича.
– Я верну вам деньги, – поднимаю коробочку со стола.
– Обязательно. Отработаешь, – нервно сглатываю, сталкиваясь с ужасающей синевой, поглощающей мою волю и проникающей под кожу.
И чтобы разорвать опасный контакт, вскакиваю, убирая грязную посуду после завтрака Виктории. Отворачиваюсь к мойке, занимая себя делом и стараясь не думать о присутствии Островского, а когда почти отвлекаюсь, он подходит сзади и, прижавшись к моей спине, кладёт тарелку в раковину. Секундное прикосновение, но меня прошибает насквозь тысячью зарядов, заставляя дёрнуться в сторону. Даже стоя к нему спиной, я слышу, как он улыбается, упиваясь тем эффектом, что производит на меня.
– Спасибо за завтрак.
– Вам понравилось? – замираю с тарелкой в руках и почти не дышу.
– Нет.
Звук удаляющихся шагов и щелчок двери, позволяет расслабиться, облокотившись на раковину. После каждого разговора с Парето я проживаю микроинсульт, который отдаётся тревожностью и непонятным желанием повторения.
– Доброе утро! – Петровна появляется настолько неожиданно, что я подскакиваю на месте, а тарелка выскальзывает из рук, разлетаясь по плитке множеством осколков. – Ты чего, Лен?
– Островский только что вышел. Думала, вернулся.
Сметаю остатки посуды, пока Лариса Петровна осматривает стол.
– Завтракал?
– Вы видели когда-нибудь, как люди готовы сойтись в схватке за панна-котту?
– Нет, – удивлённо смотрит, ожидая продолжения.
– А я почти, – смеюсь. – Виктория и Константин Сергеевич едва не схлестнулись в ожесточённой битве, выясняя, кому из них достанется добавка.
– Победил Островский?
– Есть сомнения?
Взрываемся хохотом, загибаясь посреди кухни. Уверена, Петровна жалеет, что пропустила такое представление, когда выбрала лишние полчаса сна.
– Стоп. Он две порции съел?
– И два кофе выпил.
Женщина замолкает, хмурится, но затем улыбается и берёт меня за руку.
– Леночка, я официально передаю тебе право ежедневно готовить панна-котту для Островского. Пост сдал – пост принял.
– Но… – попытка возразить пресекается цоканьем.
– Мою он всё равно не ест, да и кофе не пьёт. На моей памяти, он даже у Рудольфо не просил добавки, довольствуясь одной порцией.
– Думаю, здесь свою роль сыграл соревновательный момент. Островский съел вторую порцию исключительно назло Виктории. Она ему не нравится?
– Я тебе больше скажу – ему никто не нравится. Он из той категории людей, которые себя-то раз в год любят. Что говорить об остальных?
– А Константин Сергеевич женат был?
– Вдовец. Подробностей не знаю.
Неожиданно и страшно осознавать, что когда-то этот человек был женат и пережил большое горе. Значит, он способен привлечь женщину, построить отношения и заботится о ком-то? Чем дольше смотрю на него, тем больше берут сомнения, что Островский способен быть другим.
– А лет ему сколько?
– Сорок исполнилось первого января. Но мы не поздравляли, ненавидит праздники – любые. Я в курсе его возраста лишь по причине того, что недавно справляли Альберту Витальевичу юбилей, а он на пятнадцать лет старше Островского. Ты много им интересуешься, – с укоризной произносит Петровна.
 
– Просто мне интересно, как он стал… таким. Холодным, недружелюбным, чёрствым к себе и окружению.
– У всех своя история, но отчего-то каждый человек уверен, что несчастливее, чем он сам, вокруг быть никого не может. Кому-то необходимо рассказать свою историю миру, чтобы получить долгожданное сострадание или же примитивную жалость, а кому-то достаточно самого себя. Парето относится ко вторым.
– Может, ему просто некому выговориться?
– Может, – ставит передо мной кружку и усаживается напротив, чтобы приступить к завтраку. – Но мы об этом никогда не узнаем.
Через двадцать минут ворота откатываются и несколько машин покидают территорию дома. Как поясняет Петровна, Аронов уехал по делам в город в сопровождении Островского и до вечера не вернётся. Готовим обед, попутно обговаривая вопросы, которые мне ещё неизвестны. Альберт Витальевич не огласил решение касательно меня, но поведение Островского и новый телефон, который он вручил мне утром, говорят сами за себя. Кормлю Тасю и вывожу на улицу, чтобы прогуляться по территории под пристальными взглядами охраны. Дочка засиделась в четырёх стенах, имея из развлечений лишь телевизор, и по-хорошему ей необходимо общение с другими детьми, но возможности отдать её в сад на данный момент нет.
Обходим дом, замечая позади несколько одноэтажных одинаковых строений, стоящих плотно друг к другу. Не знаю, для какой цели они предназначены, но мне кажется, здания вполне обжиты. На небольшой площадке стоят массивные садовые качели с крышей, куда тут же радостно взбирается Тася и устраивается на мягкой подстилке. Вокруг множество невысоких ёлочек, расположившихся вдоль дорожек, которые покрыты мелким снежком. Свежий воздух – тихо и спокойно.
Дёргаюсь, услышав незнакомую мелодию и не сразу понимаю, что звонит телефон в кармане формы. Достала из коробки и включила, оставив дальнейший просмотр на потом, когда Тася уснёт.
Поднимаю трубку, не успеваю сказать и слово, как слышу крик:
– Ленка! Наконец-то! Столько дней звоню! Что случилось? Куда вы пропали? И кто живёт в вашей квартире?
– Валя, привет, – так рада слышать знакомый голос, что пока соседка бросает в меня с десятком вопросов, сижу и улыбаюсь, посматривая на Тасю.
Вкратце рассказываю о своих злоключениях, не забывая упомянуть пропажу Ромы, приставания Армена и кражу кошелька.
– Лен, прости, я так не вовремя уехала. Сестра позвонила, у мамы резко здоровье ухудшилось: скорая, больница и несколько дней переживаний, которые закончились благополучно. Телефон сел ещё в поезде, зарядила не сразу.
– Ничего страшного. Ты не обязана, Валь. Кстати, я всё тебе верну до последнего рубля, не переживай.
– Да я вообще не о долге сейчас думаю! Где вы?
Открываю рот, чтобы рассказать, и понимаю, что сама плохо осознаю – а где? Ехали ночью, достаточно долго, или же мне дорога показалась длинной из-за усталости. Точно за городом, но в каком направлении не совсем понятно. А затем прихожу к выводу, что так, вероятно, даже к лучшему.
– Пока не скажу, – произношу уверенно. – Извини, не хочу. Нам с Тасей необходимо понять, как жить дальше в условиях отсутствия жилья и нашего папы. Рому видела?
– Не появлялся. Я даже ему позвонила, – усмехается, – когда утром увидела выходящими из вашей квартиры незнакомых людей, но телефон был выключен. Кстати, дня три назад двое мужчин приходили. Что интересно, искали тебя.
– Меня? – напрягаюсь, предполагая, что Рома куда-то влез. Мне не привыкать отдавать за мужа долги. – Наверное, снова занял денег и благополучно забыл, кому и сколько должен.
– Нет, Лен. Эти на привычных дружков Ромы непохожи. Солидные, серьёзные, тактичные – никакого хамства или нападок. Тебя по имени-отчеству называли, спрашивали, где работаешь, когда приходишь.