Звезды примут нас (СИ)

— А люди? Они как смогут выжить без энергии?
— Запрутся в аварийном отсеке — там энергопитание от аккумуляторов и солнечных батарей, плюс запасы воздуха, воды и провианта на месяц для всех обитателей станции. Тесно, конечно, но… лишь бы живы были!
Под потолком трижды квакнул ревун, цвет информационного табло сменился на жёлтый. Туристы засуетились, застёгивая гермошлемы. Между ними ходили инструктора, проверяя, все ли готовы.
— Всё, Лёш, пора. — Юлька приподнялась на цыпочки и поцеловала меня в щёку. — Я пойду. Держи меня в курсе, ладно?
— Обязательно.
Из дневника 
Алексея Монахова.
«27 декабря 1977 г. «Резолюшн» стартовал к «Лагранжу» после стремительной трёхдневной подготовки. Она, что характерно, продолжается и в полёте: программирование трёх имеющихся на борту «тахионных торпед не закончено», их управляющие блоки сейчас внутри корпуса, ждут своей очереди. Из-за этого в состав спасательной миссии попал и Юрка-Кащей — вместе со своим научным руководителем, американским астрофизиком и физиком-тахионщиком Джоном Коуэллом, он сейчас безвылазно торчит в отданной под лабораторию кают-компании. На вопросы «ну, долго вам ещё там возиться?» отвечают невнятным мычанием и злобной руганью, но никто. Включая командира корабля Борис Волынов не обижаются. Понять это можно — по-моему, эти двое не прерывали работы даже во время прыжка.
Новостей о судьбе «Лагранжа» мы не имели до самого старта — и очень скоро стало ясно, почему. Стоило «Резолюшну» материализоваться в обычном пространстве, как стало ясно: на том месте, где должен находиться «Лагранж», присутствует некий искусственный объект. Локаторы «Резолюшна» нащупали его почти сразу, благо дистанция оказалась не такой уж и большой — мы завершили прыжок примерно в десяти тысячах километрах, очень неплохое «попадание», если сравнивать с целевой стрельбой, то уверенная «восьмёрка. В телескопобъект различался, как крохотная, сияющая в отражённых солнечных лучах, искорка. В эфире же царило мёртвое молчание, прерываемое время от времени каскадами помех — период «спокойного Солнца» закончился, как заканчивается всё хорошее в этом мире, так что теперь светило приветствовало нас хромосферными выбросами, отзывавшимися в приёмниках треском, воем и заполошным бульканьем.
Обнаружив вожделенную искорку сначала на экране радара, а потом и в оптическом диапазоне, мы все воодушевились до чрезвычайности — казалось, подтверждалась гипотеза о выходе из строя энергосистемы станции, причём что бы не стало тому причиной, это никак не мог быть, скажем, взрыв реактора. Случись что-то подобное — мы наверняка засекли бы на месте «Лагранжа» что-нибудь, хотя бы отдалённо напоминающее газовое облако, да и чувствительные бортовые радиометры сказали бы своё веское слово. Несколько смущало отсутствие радиопередач, даже сигнала приводного маяка — ведь даже с заглохшим реактором на станции оставались ещё солнечные батареи…
Сомнения мучили нас примерно час, после чего капитан и француз Мишель Тома, исполняющий в этом полёте функции штурмана и радиометриста, выдали категорический вердикт — это не «Лагранж»! Обнаруженный объект, хотя и, несомненно, является рукотворным и сделанным из металла, но никак не может являться станцией — разве что, её обломком, причём не особенно крупным и, увы, не подающим признаков жизни. Огорошив экипаж этим неутешительным сообщением, Борис Валентинович отдал команду готовиться к перелёту. 
Дистанция до обнаруженного объекта не слишком превосходила межорбитальные перелёты, которые «Резолюшну» уже приходилось совершать, не задействуя маршевый ионный двигатель. К тому же, мучительно-долгий разгон на малой тяге, во время которого всем на борту корабля придётся мучиться неизвестностью — слишком крутое испытание для и без того издёрганных человеческих нервов. А потому Волынов решил пожертвовать частью запаса топлива 9вообще-то далеко не бездонного) для маневровых движков, сократив ожидание до минимума. В итоге, а разгон, перелёт и последующее торможение должно в совокупности уйти меньше половины суток, причём характер таинственного объекта станет ясен гораздо раньше, когда искорка в зеркале бортового рефлектора «Резолюшна» превратится, наконец, во что-то осмысленное…»
 
«28 декабря 1977 г. Кто такое объект на самом деле — стало окончательно ясно, только когда мы подошли к нему километров на двадцать. Ни следа массивного бублика «Лагранжа» с пристыкованным к нему кораблём-энергостанцией «Никола Тесла»; никаких признаков целого выводка лихтеров и грузовых контейнеров, которые неизбежно должны были скопиться на станции после многочисленных односторонних перебросок — ничего ровным счётом, кроме одиноко висящего в межпланетной пустоте «Эндевора». При нашем приближении корабль не подал ни единого признака жизни — ни в радио— ни в оптическом диапазоне. На месте антенны дальней связи торчит штанга с установленными на ней панелями солнечных батарей — бросив на них один-единственный взгляд, я сразу подумал, что крепили панели либо в крайней спешке, либо из последних сил, либо и то и другое вместе. Что ж, это хотя бы даёт ответ на вопрос, почему экипаж корабля не выходит до сих пор на связь — если, конечно, предположить, что внутри ещё остался кто-то живой… 
«Резолюшн», затормозив, повис в полутора километрах от своего близнеца, и мы, оттесняя друг друга от экранов, иллюминаторов и резиновых наглазников перископов долго рассматривали его корпус через всю имеющуюся на корабле оптику. Одновременно Тома прощупывал «Эндевор» радаром и телескопическими щупами радиометров — так же без сколько-нибудь заметного результата. А вот визуальный осмотр кое-что дал: например, мы обнаружили, то входной люк приоткрыт, из расположенной сразу за ним камеры гермошлюза не вырывается ни единого лучика света. Такими же беспросветно-чёрными оказались позиционные огни и все пять иллюминаторов — два из них к тому же прикрывали приваренные снаружи металлические заслонки, которых там, вообще-то быть не должно. Это показалось странным, и мы тщательно рассмотрели их с максимальным увеличением. Форма, качество швов не оставляли сомнений в том, что у сварщика, как минимум, дрожали руки. Оба эти признака, небрежный монтаж солнечных батарей и кривая сварка внушали, тем не менее, некоторый оптимизм: как минимум, это признак того, что экипаж «Эндевора», если и погиб, то не сразу, а некоторое время продолжал ещё бороться за жизнь.
Ни один из внешних блоков датчиков, которыми можно управлять изнутри (напомню, их расположение в точности соответствовало таковому на «Резолюшне») за это время не шелохнулся. Тяжко это признать — но мёртвый снаружи корабль, скорее всего, точно так же мёртв изнутри, и приоткрытый гермолюк, скорее всего, готовит нас, непрошеных визитёров, к трагическому зрелищу — плавающие в лишённых воздуха отсеках промёрзшие насквозь тела. 
Внутрь решено было идти двоим — второму пилоту Сергею Пучкову и мне. Мы облачились в «Кондоры» и вышли наружу; я с «холодильником» маневровых движков на спине страховал, пока напарник протягивал от нашего шлюза к «Эндевору» прочный стальной тросик. Закрепили его там, где и было положено — на швартовочной скобе слева от входного люка, а вот открыть приоткрыть его крышку пошире нам не удалось, несмотря на все усилия. Петли заклинило намертво, так, что внутрь можно было просунуть только руку с фонариком. Этого оказалось достаточно, чтобы осмотреть примерно треть шлюзовой камеры, и тут появился первый повод для оптимизма: внутренний люк оказался закрыт, и за ним тлела багровым угольком лампа аварийного освещения. 
С этим мы и вернулись на корабль. Выслушав доклад, командир заявил, что шансы найти живых сохраняются, но чтобы это проверить, придётся не как-то справиться с заклинившим внешним люком — причём не просто открыть его достаточно широко для человека в вакуум-скафандре, но и исправить механизм, чтобы потом люк можно было задраить. Ближайшей же задачей он определил следующую: отыскать на корпусе «Эндевора» порты подключения внешних коммуникаций — шлангов, кабелей, трубопроводов и линий связи, которыми корабль присасывается к станции для технического обслуживания и предполётной подготовки, — и подать внутрь энергию и воздух. Есть ли там уцелевшие члены экипажа, которые смогут оценить этот жест — вопрос второй, сказал Волынов, — но сделать это придётся в любом случае, чтобы иметь возможность избавиться от скафандров уже в шлюзе — проводить даже первичный осмотр в громоздких, неуклюжих «Кондорах» будет не слишком удобно. Позже мы смонтируем надувной рукав переходной секции, добавил он, но сейчас именно коммуникации — наипервейшая задача.