Клара и тень

Большой плакат перечислял подробнее, но шрифтом поскромнее:
Сколько в мире моделей старше сорока?
И сколько взрослых мужчин по сравнению с молодыми девочками? И сколько гипердраматических картин — одетые люди с нормальными движениями?
И сколько — голые девушки в непристойных позах?
— Ну и сброд, — пробормотал, подходя к Босху, один из охранников, дежуривших на входе. — Не лучше тех, кто хотел запретить обнаженные тела у Микеланджело в Сикстинской капелле.
  
Босх без особого интереса кивнул и продолжил свой путь.
Он здесь.
Пройти сквозь очередь на входе было проще, чем на выходе, потому что из-за трех контролей безопасности перед отверстием «Туннеля» она продвигалась медленнее. Босх прошел через нее. Он все еще хотел проведать вторую группу в вагончике «А». Но снова остановился.
Он здесь.
Он посмотрел на уличных музыкантов, на бродячих торговцев, на людей, раздававших каталоги и рекламу.
Где-то здесь.
Подальше, около парка «Рийксмузеума», плотная группа начинающих художников, пользуясь присутствием зрителей, демонстрировала свои работы. Юные модели с окрашенными телами подставляли под дождь свою наготу. Там было больше тридцати картин. По ценам — настоящая находка, можно купить полотно за пятьсот евро. Конечно, картины были некачественные: они дрожали, теряли равновесие, чихали, чесали голову быстрым, но заметным движением. Босх знал, что многие из них — родственники или друзья художников, а не настоящие профессионалы. Покупка такой картины была рискованной, потому что никогда не известно, кого ты пустишь в дом. В один прекрасный день проснешься, а картины уже нет и кредитных карточек — тоже.
Дождь холодным потом ложился на лоб Босха. Почему он не мог избавиться от этого гнетущего ощущения угрозы?
Он принял неожиданное решение, повернулся и пошел к «Туннелю».
  
20:00
 
Водитель появился без пяти восемь, но Вуд приказала ему ждать дальше.
— Его страдания действительно были велики, и ему пришлось компенсировать их безмерной тягой к искусству, — продолжал Зерицкий. — Во-первых, отец, который дурно с ним обращался. Потом этот ведьмак-педофил, Ричард Тисх, с которым он провел то лето в Калифорнии. Все хотели подчинить его себе, но он подчинил себе их всех…
— Вы встречались с ним потом? Я имею в виду — с ван Тисхом. Зерицкий поднял брови.
— С Бруно? Ни разу. Он оставил меня позади вместе со всеми остальными воспоминаниями. Я знаю, что теперь мы соседи, но мне никогда не приходило в голову пойти к нему за молоком. — Вуд усмехнулась в ответ на его усталую улыбку. — Когда-то давно мне несколько раз звонил Якоб Стейн. И еще эта… его секретарь, такая странная…
— Мурника де Верн.
— Точно. Они спрашивали, не нужно ли мне чего, вроде пытаясь показать, что на самом деле он никогда не забывает друзей. Но с Бруно я больше не разговаривал и не стремился к этому. Конец дружбы так же загадочен, как ее начало, — заключил Виктор Зерицкий, — он наступает, и все.
Вуд кивнула. На мгновение перед ней прошла спокойная тень Хирума Осло. Действительно, конец так же загадочен, как начало. А в их случае так же загадочен, как середина. Наступает, и все.
— Вам скучно? — любезно поинтересовался Зерицкий.
— Нет, совсем наоборот.
Во время разговора Зерицкий рассеянно доставал из какой-то папки бумаги. Вуд спросила:
— Что это за рисунки?
— Старые акварели, пастели, рисунки углем и тушью его отца. Я подумал, может, вам захочется их посмотреть. Мориц тщился быть художником, вы не знали? То, что Бруно не умел рисовать, было его большим разочарованием. — Он хмыкнул.
— Насколько я вижу, сам он рисовать умел, — заметила мисс Вуд, разглядывая рисунки один за другим. Она узнала деревенские пейзажи с замком на дальнем плане.
— Да уж, у него неплохо выходило, — согласился Зерицкий. — Когда-нибудь я решусь навести в этой коллекции порядок. Может, напишу биографию о семействе ван Тисх и в качестве иллюстраций… Что с вами?
Зерицкий заметил, как резко изменилось выражение лица Вуд.
  
20:05
 
Босх решил вернуться через один из эваковыходов, расположенный в конечной части подковы. Для этого ему пришлось пройти вдоль всей первой секции «Туннеля». Дождь был все слабее, переходя в незаметную изморось. Несмотря на это, он промок с ног до головы. Какого хрена он не взял этот чертов зонтик? Подойдя к участку рядом с парком «Стеделика», он снова воспользовался своим волшебным беджем и миновал ограждение. За ним возвышался впечатляющий черный занавес. Вход походил на лабиринт, чтобы не пропустить внутрь ни малейшего луча света. В узком проходе из занавесов стояли два охранника. Хотя они сразу его узнали, ему пришлось пройти строгие проверки, которые он сам же и приказал проводить. Он приложил левую руку к переносному экрану, анализирующему отпечатки пальцев, и сказал несколько слов в микрофон. Он был взволнован, и голосовую пробу пришлось повторить. В конце концов его пропустили. Он был доволен безупречной работой контролей безопасности.
Когда он вошел в «Туннель», глаза закрылись сами, без помощи век.
  
20:10
 
— Что это? — спросила Вуд.
Зерицкий взглянул на рисунок, который она держала в руке, и улыбнулся:
— А, Мориц так зачеркивал рисунки, которые больше ему не нравились. Он никогда их не рвал. Зачеркивал красным карандашом, всегда одинаково. Человек с агрессивным темпераментом, но в то же время любитель рутины.
Это был набросок китайской тушью, человеческая фигура — вероятно, крестьянин из Эденбурга. Но он был зачеркнут толстыми красными крестами. Что-то в них привлекло внимание женщины, решил Зерицкий, потому что она коснулась бумаги указательным пальцем и что-то зашептала. Она словно считала штрихи.
— Он всегда их так зачеркивал? — пробормотала женщина очень странным голосом. Зерицкий недоумевал, почему это произвело на нее такое впечатление, но годы и одиночество научили его тактичности.
— Я же говорю, что да, — ответил он.
Вуд снова пересчитала. Четыре креста и две вертикальные линии. Восемь линий, образующих кресты, и две параллельные. Всего десять линий. Боже мой. Она снова пересчитала, боясь ошибиться. Четыре креста и две линии. Восемь и две. Всего десять. Она взяла остальные рисунки и быстро стала их перелистывать. Остановилась на еще одном зачеркнутом рисунке. Там было что-то вроде лица, едва намеченного карандашом. Кресты и вертикальные линии. Четыре и две. Восемь и две. Всего десять.
Она обернулась к историку и заговорила, пытаясь сохранять спокойствие:
— Господин Зерицкий. У вас есть еще рисунки?
— Да, в подвале.
— Я могу посмотреть их все?
— Все? Их, наверное, сотни. Никто их все не видел.
— Ничего. Время у меня есть.
— Иду за папками.
  
20:15
 
Быть в «Туннеле» самому и видеть его через мониторы — не одно и то же, и Босх это сразу ощутил. Он уловил запах краски, почувствовал странное тепло, все его чувства твердили, что его окружает другая вселенная. Ощущение было такое, будто смотришь ночью на озеро, а потом вдруг ныряешь с головой в темные волны и плывешь под водой. Тишина стояла такая, что дух захватывало. Но тут были звуки, эхо шагов и покашливания, тихие реплики. И низкие гармоничные аккорды величественной музыки, доносившиеся из завес в вышине. Босх знал, что это «Похороны королевы Марии» Перселла с замогильным ритмом литавр.
  
Посреди этой сцены барочных сумерек он различил первую картину. Беспорядочная толпа «Ночного дозора» занимала весьма обширное пространство на изгибе подковы и блестела под светом софитов светотени. Двадцать окрашенных неподвижных человеческих существ. Какое значение могла иметь эта абсурдная армия? Как любой голландец, Босх прекрасно знал выставленный в «Рийксмузеуме» оригинал: это был типичный портрет военной роты, в данном случае — роты капитана Франса Банинга Кокка, но гениальность Рембрандта состояла в том, что он написал их в движении, словно сфотографировал, когда они патрулировали улицу. Ван Тисх, напротив, превратил их в камень. И у фигур была масса гротескных деталей. Капитан, к примеру, был женщиной, и красная форменная перевязь была нарисована у нее на животе. Его помощник — желтое чудовище с гофрированным воротником и широкополой шляпой. Золотистая девушка, у которой свисала с пояса курица, была полностью обнажена. У солдат все еще были копья и мушкеты, но лица их были окровавлены. Разодранное в клочья знамя стегало тем ноту картины. Фон составляли несоразмерные, как изобретения Пиранези, приспособления. Одетая в кожу женщина плакала. У ног помощника капитана пресмыкалась фигура на карачках в капюшоне палача.