Клара и тень

С такой точки зрения это, несомненно, самый плохой подарок для десятилетней девочки.
Но, быть может, Ниэль найдет в нем другие положительные свойства.
Он верил, что так оно и будет.
Когда самолет пошел на посадку, мисс Вуд взглянула на часы, вытащила из сумочки зеркало и проверила свое лицо. Результат осмотра был удовлетворительным. Следы грусти испарились. Если вообще когда-то были, подумала она.
  
Сообщение пришло накануне, как раз когда она собиралась уезжать в Лондон, закончив с вывозом своих вещей из амстердамского кабинета. Она узнала голос врача, доносившийся через километры расстояния, отделявшего ее от частной клиники. Голос уверял, что все прошло очень быстро. Вуд согласиться с этим не могла. На самом деле все было очень, очень медленно. «Ваш отец был уже без сознания», — сказал ей голос. Этому она могла поверить. Где было сознание ее отца? Где оно было все эти годы? Где было, когда она его узнала? Она не знала ответа.
Она отдала соответствующие распоряжения. Смерть не кончается со смертью: нужно завершить ее финансовыми и бюрократическими формальностями. Ее отцу всегда хотелось покоиться под руинами тысячелетнего Рима. Всю свою жизнь он ощущал себя скорее римлянином, чем британцем, да, именно римлянином. Он вообще презирал Италию и даже не постарался научиться правильно говорить по-итальянски. Для него важнее был Рим, величие ступать ногами по империи. «Теперь она будет у тебя над ногами. Радуйся, папа», — подумала она. Перевозка тела обойдется ей почти столько же, сколько перевозка ее картин.
Ее отец отправится в Рим в ящике. Картины из ее амстердамского кабинета полетят в Лондон частными рейсами. «Хороший итог моей жизни», — подумала она.
Она спрятала зеркальце в сумку, закрыла ее и положила себе в ноги.
Она еще не решила, что сделает по прибытии в Лондон. Ей было тридцать, и, по ее подсчетам, ей оставалось еще примерно столько же лет профессиональной деятельности. Работа для нее, конечно, найдется, она уже получила несколько предложений от компаний по охране картин, которые хотели заполучить ее к себе. Но впервые в жизни она решила передохнуть. Она была одна и совершенно не ограничена во времени. Времени, пожалуй, было даже больше, чем она себе представляла. Там наверху, в пустоте, витая над лондонскими облаками, после гибели единственной своей семьи и единственной своей работы, мисс Вуд подумала, что, быть может, у нее — вся вечность.
Отпуск. Давно у нее не было хорошего отпуска. Может, поехать в Девон? Летом в Девоне замечательно. По желанию можно было найти и покой, и развлечения. Решено: она поедет в Девон.
Подумав это, она сразу поймала себя на том, что в Девоне живет Хирум Осло. Но до сих пор она о Хируме не думала. Конечно, не исключено, что она нанесет ему визит и спросит обо всем, что осталось невысказанным (например, зачем он решил заплатить портретистке, чтобы та сделала картину по ее фотографии). Но сейчас она не раздумывала над возможностью снова поехать к Хируму. Вряд ли ее решение ехать в Девон как-то связано с ним.
Никак не связано.
Так или иначе, если ей станет скучно, можно будет съездить к нему.
Деньги — это искусство, подумал Якоб Стейн. Новая фраза казалась эквивалентом знаменитому удачному высказыванию ван Тисха, но на самом деле ставила все с ног на голову. Однако факты свидетельствовали в ее пользу. На протяжении этих дней он сделал несколько гениальных ходов. Встретился в частном порядке с Полем Бенуа, Францем Хоффманном и Саскией Стоффельс и рассказал им всю правду. Потом они быстро приняли несколько решений. Два дня спустя он проинформировал спонсоров. Для этого он собрал их представителей в резиденции на ионическом острове Кефалония, в десяти километрах к северу от Агиоса Спиридиона, и украсил имение предметами работы ван дер Гаара, Сафиры и Мордаеффа. Еще — специально для этого случая — он купил пять новеньких хорошо натасканных «Языков»-подростков работы Марка Роджерса.
— Мы смогли взять ситуацию под контроль и даже извлечь из нее прибыль, — заявил он им. — Мы объявили, что Бруно ван Тисх покончил жизнь самоубийством, а это сущая правда. Мы объяснили, что происшедшее с «Христом» было случайностью, ответственность за которую нельзя возложить на кого-то конкретно, хотя и намекнули, что ван Тисх знал о том, что должно было произойти, и так все и задумал. Публика очень быстро прощает безумцев и покойных. Конечно, мы обнародовали похождения Постумо Бальди до определенной степени. Сказали, что он был сумасшедшим и что хотел уничтожить «Сусанну и старцев». Все это вызвало настоящее потрясение. Еще слишком рано подводить окончательные итоги, но с прошлой недели картины «Рембрандта» значительно взлетели в цене по сравнению с первоначальными цифрами. В случае «Христа», например, цена поднялась за облака. То же самое с «Сусанной». Именно поэтому мы сняли коллекцию «Рембрандт» с выставки и решили отправить оригиналы по домам, сняв с них грунтовку и стерев подписи. Таким образом мы сможем начать продвигать дублеров. Теперь, когда Мэтр исчез и ни один дублер не может быть им одобрен, абсолютно необходимо лишить оригиналы их значения и изначально использовать дублеров, чтобы коллекционеры к этому привыкли. Если этого не сделать, мы рискуем, что картины обесценятся чуть ли не до уровня неофициальных копий.
Под лучами золотившего ему лицо ионического солнца он снял ногу с ноги и поставил ступню на другое место. Простертый перед ним на полу полностью обнаженный, окрашенный в розовый и белый цвета «Язык», лишенный возможности видеть и слышать из-за слуховых заглушек и наглазников, нащупал светловолосой головой другой ботинок и снова принялся лизать.
— Мы решили не предавать огласке уничтожение оригиналов «Падения цветов» и «Монстров», — продолжал он. — Заинтересованные в этом деле лица будут хранить молчание, а мы тайно заменим обе картины дублерами. Что касается перехода…
Стейн сделал паузу, поудобнее устраиваясь на стуле. При этом он почувствовал, что спина, выдерживавшая давление его спины, чуть подалась. Это был не брак дизайна: просто украшение приспосабливалось, чтобы ему было удобнее сидеть. Несмотря на свою худобу, два атлетических тела, образовывавших «Кресло» Мордаеффа, были достаточно натренированы, чтобы выдержать его вес. Иногда легчайшее содрогание юного зада, на котором покоился его собственный, заставляло его плавно покачнуться, но содрогания эти были слаженны, сдержанны, мягки. Мордаефф делал хорошую мебель. На этих стульях из плоти и крови можно было писать красивым почерком, можно было проиллюстрировать миниатюрную книгу, и рука бы не дрогнула. Но главное: очень приятно касаться их рукой и поглаживать, беседуя о делах.
— Фусхус, переход прошел просто, можете мне поверить, — сказал он.
На самом деле не так-то просто, но он старался вложить им в голову мысль, что деньги решают все. Что, конечно, было неправдой, но могло стать правдой при одном-единственном условии: если денег будет еще больше.
Пару лет назад он впервые увидел работу Вики Льедо. Это были «Телесные линии». Она выставлялась в Лондоне на вернисаже работавших в этом городе художников. Ему не очень понравилось полотно — британка по имени Шелли, — но Стейн умел разглядеть хорошую картину на посредственном полотне. Разумеется, он никому ничего не сказал. Через несколько месяцев, когда полотно сменили, Стейн упаковал Шелли и увез ее в Амстердам под предлогом каких-то проб, хотя лично с ней и не беседовал. Шелли с восторгом ответила на все вопросы. Некоторые из них были направлены на получение некой информации о характере и личной жизни госпожи Льедо. Стейн сохранил эту информацию на будущее. Нужно было подготовить передачу власти, спонсоры называли ее «переходом», потому что ван Тисх изживал себя и, хоть Стейн и знал, что Мэтр еще не сказал своего последнего слова, необходимо было предусмотреть все наперед. На протяжении нескольких месяцев он собирал информацию о неизвестных художниках. Все панически боялись перехода. Стейн панически боялся панического страха других. Он решил показать им, что чудо рождения гения намного проще, чем усилия для поддержания его жизни.