Клара и тень

— Эйприл, я не понимаю…
— Я тоже не понимала, — сказала Вуд, — а теперь понимаю. Тебе нужно это увидеть, Лотар. Тебе нужно было бы побывать здесь и увидеть это… Это называется «Полумрак» и… И это прекрасная картина… Самая прекрасная и интимная картина ван Тисха… Биографический автопортрет. Тут есть даже штрихи, которыми зачеркивал рисунки его отец… Тебе нужно это видеть, Лотар… Господи, тебе нужно это видеть!..
  
«Эйприл, тебе нужно видеть это, — подумал он. — Эйприл, Бога ради, тебе нужно видеть это!»
— Господин Босх, он режет девушку!.. Что будем делать?…
Кабинка была звукоизолирована. Однако Босх готов был поклясться, что крики девушки, звонкие, словно тончайшие иглы, проникали сквозь стены, как призраки, и впивались в его барабанные перепонки. Этот молчаливый грохот оглушал его больше, чем крики ужаснувшегося Вуйтерса или неистовые приказания Вуд.
«Ты уже не полицейский, Лотар! — сказала она, прежде чем повесить трубку. — Ты работаешь на Искусство и на Мэтра. Прикажи своим людям прикрыть Бальди, когда он закончит работу, и привези его в Эденбург целым и невредимым!»
Теперь в телефоне слышались прерывистые гудки.
«В этой комнате не чертовы картины, а живые люди… И этот тип их убивает! Режет их на куски, как коров на бойне!.. Это не картины, это не картины! И они никогда не были картинами!..»
Ему хотелось все это ей сказать, но она уже повесила трубку. Молчание Вуд было ужасным, жестоким. Но какая разница? Вся его жизнь была посредственной неудачей. Он чувствовал себя больным, к горлу подступила тошнота. Ему не хватало класса, чтобы стать наравне с сильными мира сего. Кроме того, единственную важную в его жизни работу он получил от ван Тисха. Его брат достиг намного большего: Роланд смог по-настоящему создать себе будущее. Иметь пристойную зарплату — это одно, но убеждения… Куда девать убеждения?
Бальди закончил с девушкой и встал (о, чистое, девственное пламя!). Теперь он возился с чем-то на столе. Может, играл монетками, потому что он клал одни и брал другие. Нет, он менял нож, чтобы порезать следующую фигуру. Нигде не было видно крови. Какое чистое, светлое создание. Какое совершенство во всех чертах. Какая красота. Красота действительно может быть ужасной. Так говорил один немецкий поэт, его читала Хендрикье. Босх не читал немецких поэтов и не понимал современного искусства, но он не краснел, когда интересовались его мнением по поводу картины Ферручолли, Рэйбека или Мавалаки. Черт, он был не таким образованным, как Хендрикье, пожалуй, не таким, каким хотел бы видеть его отец. Но он умел ценить красоту.
Бальди был прекрасен, как заснеженный рассвет на окраине города.
Босх смотрел на Бальди. Он отвел глаза от девушки. Не хотел смотреть на картину. Пока не хотел, потому что она еще не окончена.
«Это не картины. Ни один человек не может быть произведением искусства. Искусство — бесчеловечно. Или нет. Не важно, да или нет. Важно, на самом деле важно…»
Он отстранил от уха телефон и посмотрел на него, словно не зная, что означает там, у него на ладони, этот загадочный аппарат.
«…Важны только люди».
В конце концов, какая разница? Ошибку совершил Стейн, доверившись такой посредственности, как он. Ван Тисх, конечно, никогда не взял бы его на работу. Он чувствовал себя смешным и вульгарным, большим ребенком, ковыряющимся в стеклянной филиграни руками в грубых рукавицах. Эта вульгарность вызывала у него отвращение. Хендрикье знала о его вульгарности. Может, оттого он всегда и думал, что она его ненавидит. Теперь его ненавидела еще и мисс Вуд. Интересно, как внезапно зарождалась ненависть между возвышенными духом людьми. Презрение ударяло словно посланная богами молния. С какой жалостью улыбались они при виде него, сколько сочувствия он видел в их взглядах. Хендрикье и мисс Вуд, ван Тисх, Стейн и Бальди, Роланд, даже Даниэль — все они принадлежали к высшей расе, расе избранных, тех, кто действительно понимал жизнь и искусство и мог найти в них смысл. Он родился, чтобы их защищать, их и их творения, но не умел делать даже этого.
Он вздохнул и грустно взглянул на перекошенное лицо молодого Вуйтерса.
— Спрячь пистолет, Ян. Вмешиваться мы не будем. Этот тип работает на ван Тисха. Делает картину.
— Не понимаю, — пробормотал побледневший Вуйтерс, глядя внутрь кабинки.
— Знаю. Я тоже не понимаю, — сказал Босх и прибавил: — Современное искусство.
  
22:01
 
Постумо Бальди, Художник, был не творцом, а орудием творения, как и те существа, которых он сейчас уничтожал. Когда-нибудь настанет его черед, и он знал, что готов к этому. Он был пустой сумой и нуждался в том, чтобы его наполнили чужими вещами. Он всегда был таким. Старался каждый день становиться лучше, развивать свою способность в совершенстве приспосабливаться к желаниям художника. Чистый лист бумаги — так его звал Мэтр.
К этому мгновению он шел долгое время. Теперь нужно было просто двигаться вперед. Подготовка у ван Тисха была доскональной: ни единой ошибки, все идеально, все катится как по маслу. Главная заслуга в этом была художника, но и его тоже. Ван Тисх возложил на него руку, а он (чудесная перчатка) приспособился к его формам. Его мать тоже была поразительным полотном, но ее недооценили. Он приближался к вершине, о которой она никогда не могла бы и мечтать. Через двадцать четыре тысячи лет люди будут говорить о Постумо Бальди, о том, как он в совершенстве выполнил приказания Мэтра и как он стал Художником, не будучи им на самом деле. Веками будут обсуждать, каким образом он выполнил темные предназначения величайшего художника всех времен. Потому что наступает миг, когда картина и художник сливаются.
Ян ван Оббер когда-то говорил ему, что он амбициозен. Бальди охотно с этим соглашался. Конечно, он амбициозен. В конце концов, пустая сума раздувается от воздуха.
Осторожно и аккуратно он поднес вращающийся диск к лицу женской фигуры. Девушка закричала. В этот момент все кричат. Постумо страдал вместе с ними, ужасался, отдавался на волю жуткого потока страха, вызванного им самим. Постумо был таким же гладким, как кожа, которую он резал идеальными, ровными полосами («Не забывай, — говорил ему ван Тисх, — четыре креста и два параллельных разреза. Всегда делай так»). Он мог понять боль полотна, рассекаемого до корня. Мэтр хотел, чтобы и полотно тоже ее осознавало, и Постумо старался, чтобы картины были живы и почти полностью сознавали, что с ними произойдет, что с ними уже происходило. Конечно, это не жестокость, а искусство. И он был не убийцей, а лишь очень остро отточенным карандашом. Он убивал и пытал по четким инструкциям для рисунка. Он страдал и плакал вместе с полотнами. И когда настанет этот миг, если необходимо, он тоже отдастся страшной, непреклонной стали.
Когда Постумо поднес нож к лицу девушки с окрашенными в рыжий цвет волосами, ее глаза закосили.
Он вдруг понял свою ошибку.
Выбранный им диск не подходил. Он собирался сначала уничтожить самую большую фигуру, Второго Старца, но в конце концов передумал и решил начать с женщины. Однако в машинке стоял нож для самой толстой фигуры. Если он порежет ее этим ножом, это все равно что разнести ей лицо в груду опилок. Он не хотел превратить его в пыль: кресты нужно было прочертить как следует.
Он аккуратно отпустил прядь волос, выключил мотор и встал. Вернулся к столу и поискал нож потоньше. Он пользовался различными дисками, иногда менял их для каждой части тела, в зависимости от плотности костей. С близнецами менять почти ничего не пришлось, но с девочкой-подростком пришлось попотеть, потому что ее тело было крохотным, почти воздушным. Он не хотел вспоминать многократную смену ножей, которой потребовало уничтожение «Падения цветов», паузы, когда тело девочки оставалось разрезанным наполовину, искрящуюся кровь, нагнетаемую еще бьющимся сердцем. Проще было бы воспользоваться несколькими машинками для подрезки холста, но он не мог рисковать, нося с собой столько вещей. Его работа была кропотливой, и он был фактически вынужден делать ее медленно.