Беспокойные звезды (ЛП)

Там стояли ларьки с элементалями земли, заставленные одеялами и трудно выращиваемыми фруктами и овощами. Пожарные киоски с вечным пламенем разного размера, заключенные в банки, некоторые из которых лучше подходят для того, чтобы излучать сияние света, а другие могут стать достаточным источником тепла.
Я окинул взглядом талисманы, которые продавались в другом прилавке, многие из обычных драгоценных камней и трав, связанных с удачей и доблестью, но были и другие, которые заставили меня остановиться, заставив старуху, сидевшую за прилавком, оживиться, с надеждой в глазах.
— Что это? — спросил я, указывая на вилку, которая не показалась мне чем-то особенным.
— Инструмент Воскресшего, — загадочно выдохнула она, щурясь на меня в темноте.
Я сомневался, что она узнает меня в этом свете с надвинутым капюшоном и луной светящей за спиной. Не то чтобы ближайшее окружение Королев имело тенденцию уходить этим путем до рассвета.
— Он ел из этой посуды; его сущность наполняет его силой неведомого. Говорят, что любой, кто обладает такой вещью, сам будет защищен от глаз смерти и будет преуспевать в битве.
Я нахмурился, заметив маленькую карточку, стоявшую над вилкой: «Подлинный предмет, благословленный Дариусом Акруксом.»
Я фыркнул, поняв, о чем она говорит. Кто-то украл всю утварь, которой пользовался Дариус, и продавал ее как талисманы от смерти. Ну, либо так, либо кто-то начал притворяться, что это посуда Дариуса, но когда я взглянул на табличку позади нее, объявляющую, что она рада предоставить доказательства всех утверждений через Сирену, Циклопа или любую другую форму допроса, я подумал: предположить, что когда-то это использовалось для доставки еды в рот Дариуса.
Мой взгляд пробежался по ряду столовых приборов, ручек, салфеток и даже окровавленного куска ткани, который имел привлекательную цену и утверждал, что он благословлен кровью королевы Роксании, предлагая тому, кто обладал ею, защиту королевской родословной. Там были в основном предметы, относящиеся к Вега и Дариусу, но все мы были так или иначе представлены, включая засохшую лозу, которую, по-видимому, бросил Сет во время нападения нимф на нас возле руин горы Лира, которая при кипячении добавляется в напиток, утверждая, что она демонстрирует свою силу и храбрость в бою.
Я задавался вопросом, стоит ли мне называть всю эту суеверную чепуху чушью, но колебался, не сделать ли этого. Какой вред это действительно принесло? Если Фейри, покупающие эти предметы, верят, что получили удачу, силу или шанс избежать смерти и выжить в этой войне, то кто я такой, чтобы отобрать у них эту маленькую надежду? Звезды знали, что нам нужен тот позитив, за который мы могли бы цепляться прямо сейчас.
Я отвел взгляд от талисманов и вместо этого указал на камень в другом конце прилавка, выбрав из них лучший и поблагодарив ее, пока она завернула его в бархатный лист. Я заплатил ей вдвое больше, чем она просила, ухмыляясь, когда она излила слова благодарности, а затем помчался навстречу маме.
Мчаться между рядами армейского лагеря было гораздо проще, чем перемещаться по обширному лагерю беженцев. Аккуратные линии оставляли свободные проходы между структурированными матерчатыми палатками, дерево или камень, соответствующий форме своих соседей. Когда я проходил между ними, были небольшие признаки индивидуальности: на стенах были нацарапаны лозунги, изображающие знаки различных эскадрилий. Флаги хлопали и развевались на холодном ветру, каждый из которых изображал один и тот же символ восходящих Фениксов, прорывающихся сквозь корону, но вместе с ними были знаки Орденов, начиная от Пегасов до Тиберийских Крыс и всего, что между ними, выставленные гордо и с честью.
Это были Фейри, которые больше всего пострадали под властью Лайонела, и их жажда мести наполнила воздух бурей едва сдерживаемых эмоций. В отличие от лагеря беженцев, где надежда и страх подчеркивали все, что там было, здесь чувствовалось равновесие и готовность сражаться, даже стремление к этому.
 
Это укрепило мою надежду почувствовать, насколько жаждет этой победы наша армия. Мне только хотелось бы, чтобы это значило больше перед лицом наших шансов. История никогда не рассказывала о войнах, которые выиграла не та сторона, а их победители преукрашивали записи, чтобы показать себя в более широком свете. Будут ли когда-нибудь люди говорить о безумии Диких Королев? Будут ли бормотать звезды о том, что эти языческие девушки проиграли войну, и благословят имя Лайонела Акрукса за начало новой эры, скрывая под ковром упоминание о преследованиях и геноциде?
Я стиснул зубы при этой мысли.
Нет, если я имею к этому какое-то отношение.
Если бы мы падали, я планировал выжечь этот мир своим именем и заставить его помнить меня таким, какой я есть, борясь за то, что правильно, и отдавая все силы сопротивлению жестокому правлению этого тирана. Я был бы полностью самим собой. Меня не заставят подчиняться прихотям других.
Я промчался по лагерю, минуя тех, кто спал, тех, кто стоял на страже, и тех, кто просто сидел в ожидании неизбежного.
Когда я добралась до пляжа, мама уже была там, стояла на гальке и смотрела на море, где волны. Луна освещала серебром, а горизонт шептал бесконечные обещания.
— Когда мы учились в Академии, твой отец обычно водил меня в бухту Эйр, чтобы я могла посмотреть на эти волны, — сказала она, зная, что я был там, несмотря на мое молчаливое прибытие. — Я потворствовала ему, потому что наши родители были очень заинтересованы в этом союзе, но, конечно, я позволила ему завладеть моим сердцем лишь несколько лет спустя.
Я слышал это раньше, что это был что-то вроде брака по расчету, не принуждаемого к этому, а представленного как вариант, мой отец был одним из самых могущественных вампиров своего поколения, его семья была набита богатством от импортного бизнеса, который они развивали. Мама поначалу сопротивлялась, желая найти свой собственный путь к любви, но папа, как он утверждал, знал, что это будут они вдвоем, с того момента, как увидел ее. Им обоим нравилось рассказывать истории о его неустанных усилиях убедить ее дать ему шанс, и, к счастью для меня и моих братьев и сестер, в конце концов она это сделала.
— Ты испытываешь ностальгию, потому что думаешь, что мы все умрем? — Я спросил, вопрос был откровенным, никакой ерунды, его произнесение было пощечиной хрупкой лжи, которую мы все говорили себе снова и снова.
Мама повернулась, чтобы посмотреть на меня, ее глаза блуждали по моему лицу, в ее взгляде появилась боль, из-за которой у меня перехватило горло, когда она подошла ближе.
Она потянулась ко мне, ее пальцы скользили по моей щеке, пока она не обхватила мою челюсть.
— Я рассказываю тебе, как тяжело быть родителем, — пробормотала она. — Сколько бессонных ночей и истерик понадобится, чтобы пережить эти первые годы, как тяжело справиться с подростками, но никто не упоминает о том, что самое трудное.
— И что же? — спросил я, и она грустно улыбнулась, проведя большим пальцем по моей щеке, изучая мои черты лица.
— Самое сложное — это признать, что они выросли. — Слеза скатилась по ее щеке, и я нахмурился, подняв руку и прижав ее ладонь к своей коже. У меня было так много воспоминаний об этих глазах, которые укрывали меня по ночам, сияли гордостью, когда мне удавалось добиться успеха, горели от веселья, когда я смеялся.
— Я не слышал, чтобы кто-нибудь когда-либо по-настоящему вырос в отношении своих родителей, — ответил я. — Какая-то часть меня всегда будет шататься в подгузниках и сеять хаос на территории всякий раз, когда вы отвернетесь от нас.
Она рассмеялась, вторая слеза брызнула на мои пальцы, когда она наклонилась ко мне, и я обнял ее свободной рукой.
Она была такой могущественной силой не только в моей жизни, но и во всей Солярии, и меня никогда не переставало удивлять, как легко я мог теперь сжать ее в своих объятиях, как я возвышался над ней более чем на голову и был почти в два раза шире. Какая-то часть меня навсегда останется маленьким мальчиком, который заползал к ней на руки и строил крепости под ее столом, когда из-за работы ей было трудно выкраивать все время, необходимое для наших игр.