Золотая цепь

На лице молодой женщины появилось злобное выражение.
– Я пришла для того, чтобы хорошенько наподдать Чарльзу, но его, судя по всему, здесь нет.
– Чарльзу Фэйрчайлду? – ничего не понимая, повторила Корделия. – По-моему, он у себя дома – он созвал туда всех высокопоставленных членов Анклава. Ты можешь наподдать ему там, хотя со стороны это будет выглядеть немного странно.
  
– Высокопоставленные члены Анклава? – Анна приподняла брови. – Что ж, неудивительно, что я об этом ничего не знаю. Видимо, придется какое-то время подождать и уж потом проткнуть его чем-нибудь острым, как мерзкий нарыв.
Анна начала расхаживать взад-вперед по узкой лестничной площадке.
– Чарльз, – повторила она. – Чертов Чарльз, он на все готов ради удовлетворения собственных амбиций… – Она резко развернулась и с силой стукнула тростью по ступени. – Он совершил нечто ужасное, просто ужасное. Мне немедленно нужно в лазарет. Ее нельзя сейчас оставлять одну. Я должна ее увидеть.
– Кого увидеть? – удивилась Корделия.
– Ариадну. Корделия… ты не сходишь со мной?
Корделия взглянула на Анну с удивлением. Элегантная, всегда невозмутимая Анна совершенно изменилась – волосы ее растрепались, щеки пылали. Она выглядела сейчас моложе, чем обычно.
– Конечно, – ответила Корделия.
К счастью, Анна знала, куда идти. Поднимаясь по лестнице, обе девушки, погруженные в собственные мысли, молчали. В лазарете было гораздо тише и спокойнее, чем в последний раз, когда Корделия приходила сюда. Она не узнала почти никого из тех, кто лежал на койках, забывшись лихорадочным сном. В дальней части лазарета была установлена ширма; видимо, там лежала Татьяна Блэкторн. Корделия различила силуэты Брата Еноха и Джема, которые двигались вокруг кровати Татьяны.
Но внимание Анны было поглощено одной-единственной пациенткой. Ариадна Бриджсток застыла на белых подушках, как статуя на надгробии. Глаза ее были закрыты, смуглая некогда кожа стала пепельно-серой, и под этой туго натянутой кожей виднелись черные вены. Рядом с кроватью стоял небольшой столик с бинтами и флаконами, полными разноцветных снадобий.
Анна зашла за экран, загораживавший койку Ариадны, и Корделия последовала за ней в некотором смущении. Может быть, стоит уйти, подумала она. Но Анна подняла голову, словно для того, чтобы убедиться в том, что Корделия еще здесь, затем положила трость на пол и опустилась на колени у кровати.
Она ссутулилась и внезапно показалась Корделии хрупкой и уязвимой. Одна рука повисла вдоль тела, вторую молодая женщина медленно положила на белые льняные простыни, почти дотронувшись до руки Ариадны.
Но не взяла ее. В последний момент Анна сжала пальцы в кулак и уронила руку рядом с рукой Ариадны, так и не прикоснувшись к ней. Затем негромким, но ровным голосом она заговорила:
– Ариадна. Когда ты очнешься – а ты обязательно очнешься, – я хочу, чтобы ты запомнила одно. Чарльз Фэйрчайлд собирался жениться на тебе вовсе не из-за того, что ты, по его мнению, была этого достойна. Только потому, что он сам недостоин тебя, он решил бросить тебя именно сейчас.
– Он решил разорвать помолвку? – прошептала Корделия. Она была поражена, ошеломлена. Разрыв с невестой или женихом был серьезным шагом; обычно такое решение принимали в случае, если будущая жена или муж совершали тяжкое преступление или были уличены в связи на стороне. Чарльз поступил отвратительно и подло, отказавшись от невесты в то время, когда она лежала без сознания. Теперь в обществе решат, что ему стало известно о невесте что-то плохое. Возможно, ее репутация погибнет, думала Корделия.
Анна ничего не ответила Корделии, лишь убрала руку и посмотрела Ариадне в лицо; этот долгий взгляд походил на прикосновение.
– Не умирай, прошу тебя, – тихо сказала она и поднялась на ноги. Затем взяла свою трость и быстро вышла из лазарета, и Корделии оставалось лишь ошеломленно смотреть ей вслед.
Люси отложила блокнот. Мэтью хмурился и с ленивым видом водил в воздухе кончиком пальца, рисуя круги. Он походил на пашу, который, осматривая свой двор, нашел, что его приближенным не хватает благовоспитанности и любви к порядку.
– Как ты себя чувствуешь, Люс? – спросил он, подошел и сел рядом с девушкой на диван. – Скажи мне правду.
– А ты как себя чувствуешь, Мэтью? – холодно произнесла Люси. – Скажи мне правду.
– Не я увидел в той комнате призрак Гаста, – ответил Мэтью с ухмылкой. – Звучит как название неоконченного романа Диккенса, верно? «Призрак Гаста».
– Не я свалилась с каната, по которому должна была забраться безо всякого труда, – негромко ответила Люси.
Мэтью прищурился. У него были необыкновенные глаза, такие темные, что их цвет, зеленый, можно было различить, только подойдя вплотную. И Люси смотрела ему в глаза много раз. Они были сейчас совсем близко, достаточно близко для того, чтобы Люси могла видеть короткую золотую щетину у него на подбородке и тени под глазами.
– Кстати, я совсем забыл, – произнес он и закатал рукав рубашки. На руке у него алела длинная царапина. – Мне бы не помешала руна иратце. – И он взглянул на Люси с обворожительной улыбкой. Мэтью всегда улыбался обворожительной улыбкой. – Вот, – добавил он и протянул ей свое стило. – Возьми мое.
Она протянула руку, чтобы забрать у него предмет, и он осторожно взял ее запястье.
– Люси, – мягко произнес Мэтью, и она закрыла глаза, вспомнив, как совсем недавно, на улице, он накинул ей на плечи свое пальто; она вспомнила тепло его рук, слабый аромат, исходивший от него – смесь запаха бренди и сухих листьев.
Но в основном бренди.
Она взглянула на их сплетенные пальцы – у него на руках было больше шрамов, чем у нее. Поблескивали разноцветные камни в кольцах. Он перевернул ее кисть ладонью вверх, словно собирался ее поцеловать.
– Ты – Сумеречный охотник, Мэтью, – заговорила она. – Ты обязан уметь в любой момент забраться на стену.
Он откинулся на спинку кресла.
– Я прекрасно умею забираться по канату, – хмыкнул он. – Просто у моих новых сапог скользкие подошвы.
– Дело было не в сапогах, – возразила Люси. – Ты был пьян. И сейчас ты тоже пьян. Мэтью, ты почти все время пьян.
Он выпустил ее руку с таким видом, словно она ударила его по лицу. В глазах его промелькнуло смятение, и еще Люси поняла, что он уязвлен, что ему больно.
– Я вовсе не…
– Нет, ты пьян. Думаешь, я не в состоянии этого заметить?
Мэтью сжал губы, и рот его превратился в тонкую линию.
– Благодаря выпивке я становлюсь более занятным.
– А мне нисколько не занятно видеть, как ты причиняешь вред самому себе, – сказала она. – Ты мне как брат, Мат…
Он вздрогнул.
– Вот как? Никто, кроме тебя, не высказывает мне подобных претензий, не критикует мое желание развеяться…
– Потому что большинство твоих друзей и родственников боятся говорить с тобой об этом, – отрезала Люси. – А другие, подобно моему брату и родителям, просто не видят того, чего не желают видеть. Но я все вижу, и это тревожит меня.
Он едва заметно улыбнулся.
– Ты тревожишься из-за меня? Я польщен.
– Меня тревожит то, – сказала Люси, – что из-за тебя мой брат в любой момент может погибнуть.
Мэтью не пошевелился. Он сидел совершенно неподвижно, как будто его обратил в камень взгляд Горгоны. Горгона была демоном, так рассказывал Люси отец, хотя в те дни на свете не существовало Сумеречных охотников. Вместо них по земле ходили боги и полубоги, и чудеса дождем сыпались с небес, подобно тому, как осенью осыпаются листья с деревьев. Но сейчас чуда не произошло. Люси откуда-то знала, что ее слова причинили Мэтью невыносимые мучения – как будто она ударила его ножом в сердце.
  
– Ты его парабатай, – продолжала Люси, хотя голос ее при этом слегка дрожал. – Он доверяет тебе, ты должен поддерживать его в бою, быть его щитом и мечом, и если ты не в себе…
Мэтью поднялся с кресла, едва не перевернув его. Глаза у него потемнели от ярости.