Золотая цепь

Корделия не ожидала такой откровенности.
– Почему ты расстроился?
– Наверное, потому, что мне кажется… что он сам еще не разобрался в своих чувствах, – пробормотал Мэтью. – И еще мне кажется, что он может причинить тебе боль.
– Он же твой парабатай, – холодно усмехнулась Корделия. – Почему тебя так волнует то, что он может причинить боль мне?
Мэтью поднял голову и взглянул на вечернее небо. Ресницы у него были темнее, чем волосы.
  
– Не знаю, – ответил он. – Но, оказывается, волнует.
Корделии захотелось провалиться сквозь землю, и она не знала, как закончить этот неловкий разговор.
– Не беспокойся. Алистер только вчера говорил мне буквально то же самое насчет Джеймса. Кто предупрежден – тот вооружен.
Мэтью стиснул зубы.
– Я всегда знал одно: лучше я соглашусь гореть в аду, чем когда-либо, в чем-либо соглашусь с Алистером Карстерсом.
– Он действительно так отвратительно относился к Джеймсу в школе? – прошептала Корделия.
Мэтью обернулся, и ей стало страшно при виде его лица. Его черты исказила бешеная ярость.
– Дело не только в этом…
Но Корделия так и не узнала, что он хотел сказать: откуда-то из теней возник Джеймс и жестом велел им подойти. Волосы его были в беспорядке.
– Я нашел вход. Быстрее.
Они направились в сторону кладбища и вошли в высокие кованые ворота. Над головой покачивались печальные кипарисы. Последние лучи заходящего солнца не могли пробиться сквозь густые кроны деревьев, и кладбище было погружено во тьму. По обеим сторонам аллеи возвышались пышные памятники умершим: великолепные мавзолеи, египетские обелиски, обломки гранитных колонн, символизирующие безвременно оборвавшуюся жизнь. На могильных камнях были вырезаны песочные часы с крыльями, греческие урны, прекрасные женщины с длинными волосами. И повсюду, разумеется, виднелись каменные ангелы в облике пухлых детей с милыми личиками и скорбящих, плачущих юношей. Как мало простым людям известно об ангелах, подумала Корделия, осторожно пробираясь следом за Джеймсом по дорожке, усыпанной ветками и прочим мусором. Они не понимают, какое грозное могущество дано этим небесным существам.
Джеймс свернул с аллеи, окруженной потемневшими от времени мраморными плитами, и еще через несколько минут они оказались на какой-то поляне, словно затерянной среди глухого леса. Ветви деревьев у них над головой сплетались в один сплошной темно-зеленый полог. В центре поляны возвышалась статуя ангела, но он вовсе не походил на херувимов с людских надгробий. Нет, эта мраморная фигура изображала высокого прекрасного мужчину в кольчуге. В вытянутой руке он держал меч, на котором были вырезаны слова «QUIS UT DEUS», и голова его была откинута назад, словно он взывал к Небесам.
Джеймс вышел вперед и поднял руку – ту, на которой он носил кольцо Эрондейлов с изображением птиц.
– Quis ut Deus? – произнес он. – «Кто может уподобиться Богу?» – спрашивает Ангел. Ответ: «Никто. Никто не может уподобиться Богу».
Каменный ангел поднял веки – глаза его оказались абсолютно черными, словно два окошка в бескрайнюю, безмолвную бездну. Затем раздался скрежет камня о камень, и статуя ангела отъехала в сторону, открыв большую черную яму и ступени, ведущие куда-то вниз.
Джеймс зажег свой колдовской огонь, и они начали спускаться во тьму. Безмолвные Братья, у которых были зашиты глаза, видели мир не так, как Сумеречные охотники, и не нуждались в освещении.
Белый камень светился в пальцах Джеймса, бросал на стены тонкие лучи. Когда они достигли нижних ступеней, Джеймс взял Корделию за руку и помог ей спрыгнуть на землю и пройти в какую-то арку. Когда Мэтью спустился в яму, Джеймс снова сжал в кулаке колдовской огонь, чтобы ослабить его свет. Трое Сумеречных охотников застыли, глядя на группу Безмолвных Братьев, которые, шурша желтыми рясами, прошли мимо и скрылись во мраке под соседней аркой.
– Джем сказал, нельзя показываться другим Братьям, – прошептал Джеймс. – Лазарет находится в дальней части Говорящих Звезд. Нужно двигаться быстро и как можно тише.
Корделия и Мэтью кивнули, и все трое вошли в огромное помещение. Вдоль стен тянулись ряды каменных арок в форме замочных скважин, отделанных мрамором и полудрагоценными камнями: тигровым глазом, нефритом, малахитом. В тени арок скрывались мавзолеи, на многих были высечены родовые имена: Рейвенскар, Кросскилл, Лавлэйс.
Они пересекли зал и через некоторое время очутились на просторной площади, выложенной плитами с изображениями мерцающих звезд. На стене, высоко над полом, висел массивный меч цвета потускневшего серебра с крестовиной в виде крыльев ангела.
Меч Смерти. У Корделии чаще забилось сердце. Тот самый меч, который держал в руках ее отец – но этот меч не смог заставить подсудимого сказать правду, потому что Элиас ничего не помнил.
Они миновали площадь и вышли на другое довольно большое открытое пространство. Пол здесь был вымощен грубо вытесанными плитами, с одной стороны виднелись две деревянные двери, с другой – высокая, широкая каменная арка. На дверях были вырезаны руны смерти, мира и безмолвия.
– Назад! – внезапно прошипел Мэтью и, выбросив перед собой руку, оттолкнул Джеймса и Корделию в темноту. Корделия застыла, глядя на Безмолвного Брата, который прошел мимо них к лестнице и скрылся. Кивнув, Джеймс вышел из угла, за ним последовали Мэтью и Корделия. Они нырнули под квадратную каменную арку и вошли в огромную комнату. Потолок поддерживали каменные и деревянные балки. Вдоль голых стен тянулись ряды коек, и на каждой койке лежала неподвижная фигура. Корделия насчитала примерно тридцать больных: молодые и пожилые, мужчины и женщины, они лежали совершенно неподвижно и не издавали ни звука, словно были уже мертвы.
В комнате стояла полная тишина. Кроме больных, никого не было. Корделия прикусила губу.
– Где Джем?
Но Мэтью увидел знакомую фигуру, глаза его загорелись, и он забыл обо всем.
– Кристофер, – воскликнул он, и они с Джеймсом бросились к другу. Корделия неуверенно подошла, боясь помешать им. Мэтью опустился на пол около узкой железной кровати; Джеймс остановился у изголовья, склонился над Кристофером.
Рубашки на нем не было, и дюжина белых повязок пересекала его узкую грудь; некоторые бинты уже пропитались кровью, и в области сердца алело большое пятно. Очки с него тоже сняли; глаза провалились глубоко в глазницы, окруженные багрово-синими тенями. Под кожей, словно кораллы, ветвились черные вены.
– Мэтью, – хрипло прошептал он, словно не веря своим глазам. – Джейми.
Джеймс протянул руку, чтобы прикоснуться к плечу друга, и Кристофер поймал его запястье. Пальцы его подергивались, он тревожно пощипывал манжету Джеймса.
– Передайте Томасу, – забормотал он. – Он сможет изготовить противоядие без меня. Ему нужен только корень. Скажите ему.
Мэтью молчал; у него был такой вид, словно сейчас ему станет плохо. Джеймс ответил:
– Томас знает. Он сейчас с Люси, они поехали за корнем. Он закончит твою работу, Кит.
Корделия откашлялась, сознавая, что все равно не сможет говорить громко. И действительно, у нее получился только какой-то хриплый шепот.
– Джем, – с трудом выдавила она. – Джем был здесь, Кит?
Он радостно улыбнулся ей.
– Джеймс Карстерс, – сказал он. – Джем.
Корделия нервно покосилась на Джеймса, и тот ободряюще кивнул.
– Да, – ответила она. – Джеймс Карстерс. Мой кузен.
– Джеймс, – прошептал Кристофер, и больной, лежавший на соседней койке, вдруг повторил это имя.
– Джеймс, – шептал Пирс Уэнтворт. – Джеймс.
  
И затем следующий больной заговорил:
– Джеймс.
Мэтью поднялся на ноги.
– Что это такое?
Кристофер широко открыл свои лиловые глаза, стиснул запястье Джеймса и притянул друга к себе. Когда их лица разделяло всего несколько дюймов, он прошипел:
– Уходи отсюда – тебе надо уходить, немедленно. Надо уходить. Джеймс, ты не понимаешь. Все дело в тебе. С самого начала все дело было в тебе.