Золотая цепь

Корделия не помнила точно, как это получилось, но Томас и Кристофер остались ждать в экипаже, а Мэтью отправился провожать ее до парадной двери. Они прошли мимо черной с золотом садовой ограды.
– Твоя матушка сильно рассердится? – спросил Мэтью.
– Ты когда-нибудь слышал о китайской казни «линчи», «смерти от тысячи кинжалов»? – ответила Корделия вопросом на вопрос.
  
– Откровенно говоря, я бы предпочел смерть от тысячи бокалов, – усмехнулся Мэтью.
Корделия засмеялась. Они подошли к недавно выкрашенной черной входной двери. Она хотела снять пиджак Мэтью, чтобы вернуть его хозяину, но тот небрежно взмахнул изящной рукой, покрытой шрамами, как у всех Сумеречных охотников. Она заметила на внутренней стороне его запястья темную руну парабатая.
– Оставь себе, – сказал он. – У меня еще семнадцать пиджаков, и этот – самый скромный из них.
Семнадцать пиджаков. Это просто смехотворно. Но ведь он очень богат, внезапно пришло в голову Корделии – разумеется, он может себе это позволить. Его мать стала Консулом еще до того, как они оба появились на свет. Одежда у Мэтью всегда была несколько вызывающая, но дорогая и хорошо пошитая. Из кармана рубашки торчал искусственный цветок, шелковая гвоздика. Корделия протянула руку и осторожно прикоснулась кончиками пальцев к лепесткам.
– Что это означает?
– Зеленая гвоздика символизирует любовь к искусству и всяким хитроумным изобретениям, поскольку такого цветка в природе не существует. – Мэтью поколебался, прежде чем продолжить. – Она также означает свободу любить того, кого ты выберешь, будь то мужчина или женщина.
Мужчина или женщина. Корделия окинула Мэтью изумленным взглядом. Неужели он такой же, как Алистер? Но нет, тут же пришло ей в голову. Ей казалось, что Алистер в этом смысле предпочитал только мужчин, ведь он сказал тогда, что не сможет обманывать женщину, притворяться, что любит ее. А Мэтью ясно дал понять, что ему нравятся представители обоих полов.
Во взгляде Мэтью промелькнула неуверенность, словно он не мог угадать, что она ответит; а может быть, подумал, что она теперь станет его презирать. Корделия вспомнила оскорбленный, возмущенный взгляд Алистера, брошенный на нее в тот момент, когда он узнал, что родная сестра следила за ним. Она подумала, что сокровенные тайны людей похожи на шрамы или на невидимые, но болезненные раны. Посторонний, нечаянно прикоснувшись к такой ране, может причинить человеку сильную боль.
– Это хорошо, – наконец, произнесла она. – Я знаю, что ты выберешь в качестве спутника жизни достойного человека – и неважно, будет ли это мужчина или женщина. Он – или она – наверняка понравится мне.
– Я бы на твоем месте не был так уверен в правильности моего выбора, Корделия, – тихо ответил Мэтью.
– Мэтью, – спросила она неожиданно для самой себя. – Что такого ты мог совершить в своей жизни? Кого, или что ты никак не можешь забыть, откуда в тебе эта печаль?
Он оперся рукой о косяк двери и некоторое время пристально смотрел на девушку сверху вниз. В слабом свете уличных фонарей она различала очертания его высоких скул, растрепанные волнистые волосы.
– Если я тебе скажу, ты мне не поверишь.
– Я считаю, что Джеймс не выбрал бы тебя в качестве парабатая, если бы в твоем прошлом было что-то настолько ужасное.
Мэтью на миг прикрыл глаза, словно испытал приступ боли. Затем улыбнулся, но взгляд его был печальным.
– Ты не раз и не два заставляла меня удивляться с того дня, как вошла в нашу жизнь, – заговорил он, и Корделия поняла, что под словом «нашу» он подразумевал жизни «Веселых разбойников» и Люси. – До твоего появления мне не казалось, что в нашем маленьком кружке кого-то не хватает, но теперь, когда ты с нами, я не могу представить нашу жизнь без тебя.
Корделия не успела ответить – дверь открылась, и появилась Райза. Она бросила ошеломленный взгляд на Корделию и позвала Сону. В холл вышла мать Корделии в шелковом пеньюаре. Она некоторое время переводила взгляд с Мэтью на Корделию, стоявших на крыльце в луже воды, и ее большие темные глаза сделались еще больше.
– О, – произнесла она со смесью неодобрения и тревоги, какие можно услышать только в голосе матерей. – О, Лейли. Что с тобой случилось?
Корделия ожидала, что мать рассердится, но, к ее приятному удивлению, это оказалось вовсе не так. Мэтью продемонстрировал большое искусство в сочинении небылиц и поведал Соне историю, полную смелых деяний, интриг, опасностей и намеков на романтическое продолжение. Корделия все это время была в Институте, утверждал он, и осталась бы с Джеймсом, как преданная подруга, поскольку он жестоко страдал после смерти Барбары, однако она, Корделия, понимала, что матушка будет волноваться. Мэтью предложил проводить ее домой, но поблизости от Темзы на них напали демоны, сидевшие в засаде. Корделия сражалась отважно, но враги швырнули ее в реку. Все это звучало очень драматично и захватывающе.
Сона заставила Мэтью съесть плитку шоколада «Фрай» и замотаться в шерстяной шарф; только после этого он смог ретироваться. Затем она с железной решимостью взялась за Корделию: велела снять всю мокрую одежду и забраться в горячую ванну, приготовленную Райзой. Едва Корделия успела выйти из ванной комнаты, надеть ночную сорочку и комнатные тапочки, как ее отвели в библиотеку и усадили на кушетку у камина, в котором ревело пламя. На плечи ей накинули пушистый халат, и Райза, неодобрительно покачивая головой, подала ей чашку свежезаваренного чая.
Никогда в жизни ей не было так жарко.
Сона присела на подлокотник кресла. Корделия настороженно наблюдала за матерью поверх кромки чашки – она была совершенно уверена в том, что сейчас начнется длиннейшая нотация.
– Корделия, – заговорила мать. – А где Кортана?
Корделии внезапно стало холодно. Она помнила, когда в последний раз видела меч – в руке Джеймса, на берегу реки. Но затем, во всей этой суматохе, она забыла забрать Кортану, так стремительно ее затолкали в найденный Магнусом кэб.
– Я…
– Не хочу, чтобы ты тревожилась, Корделия joon delam [43], – продолжала Сона. – Я знаю, что́ твой отец всегда внушал тебе насчет этого меча. Что этот меч в большей степени принадлежит к роду Карстерсов, чем ты сама… однако я считаю, что он ошибается. Кортана – всего лишь неодушевленный предмет.
Корделия уставилась на мать, не веря своим ушам. Сона никогда, ни словом, ни жестом, ни намеком не позволяла себе критиковать Элиаса и его поступки.
– Иногда воин во время сражения теряет оружие. Но в любом случае лучше лишиться оружия, чем воина.
– Mâdar, – пробормотала Корделия, пытаясь выпутаться из толстого халата. – Все не так, как ты думаешь…
Она не договорила – ей помешал стук в дверь. Затем в библиотеке появилась Райза, а за ней следовал Джеймс.
Он успел избавиться от грязной боевой одежды, которая была на нем во время схватки на мосту, и переоделся в темное пальто «честерфилд». Бархатный воротник был поднят – на улице дул ветер. Джеймс бережно прижимал к груди Кортану, и золотой клинок ослепительно блестел на фоне темной твидовой ткани.
Райза с удовлетворенным видом развернулась и ушла в сторону кухни. Сона оживленно улыбалась, глаза ее блестели.
– Корделия! Джеймс принес тебе Кортану.
Корделия потеряла дар речи. Да, она знала, что меч вернут ей в целости и сохранности, но никак не ожидала, что Джеймс ради этого явится в дом на площади Корнуолл-Гарденс среди ночи.
  
– Ну, не буду вам мешать, – прощебетала Сона и поспешно покинула комнату, закрыв за собой дверь.
Корделия была несколько шокирована этим поступком. Она понимала: если Сона добровольно оставила дочь в неглиже наедине с молодым человеком, значит, она была абсолютно уверена в брачных намерениях Джеймса.
«Боже мой».
Поставив чашку на низкий столик у дивана, Корделия подняла голову и посмотрела на Джеймса. Взгляд его бездонных золотых глаз показался ей каким-то слишком пристальным, напряженным; она заметила у него на шее и на руках несколько синяков, а волосы были влажными – наверное, после ванны.