Метод Макаренко. Том 2 (СИ)

Я поднял руки. Голос был знаком, и я не удержался от горькой усмешки.
— Не в ту сторону воюешь, — хрипло проговорил я, не оборачиваясь.
Послышались приближающиеся, осторожные шаги.
— Так и знал, что ты пойдёшь этим путём, — сказал Василий Харченко. Его голос звучал устало, но твёрдо. — Я понимаю, что ты сделал и почему. В какой-то степени… я даже солидарен с тобой.
— Если солидарен, — медленно, миллиметр за миллиметром, я начал выдвигать маленькое, плоское лезвие, спрятанное в манжете рукава, — уйди с дороги.
  
— Не могу, — в его голосе прозвучала искренняя, почти болезненная досада. — Я работаю в полиции. Я ловлю преступников и отправляю их под суд. А ты только что совершил преступление.
Я едко усмехнулся.
— Да? Что ж ты тогда такой честный и справедливый Бикбулатова отпустил? Дал ему время для новых развлечений?
— У меня не было выбора! — голос Василия дрогнул от злости. — Приказ сверху! А теперь, благодаря тебе, у меня есть труп сына главного бандита города, и я должен либо закрыть на это глаза, что невозможно, либо…
— Либо арестовать меня. И стать героем в глазах системы, которая эту мразь и породила, — закончил я за него. — Ага, и ты решил его убрать моими руками, да? Удобно.
В этот момент из-за угла мусорного контейнера с шипением выскочили и вцепились друг в друга два кота. Драка была отчаянной, громкой, с визгом и клочьями шерсти.
Всё произошло за считанные мгновения. Но их хватило, чтобы Харченко на долю секунды отвёл взгляд и пистолет в его руке дрогнул.
Я рванул в сторону, одновременно с этим посылая в его направлении метательное лезвие. Целился в ногу. Навредить сыну друга я не хотел. Но нужно было его как-то замедлить. Серебристая рыбка блеснула в тусклом свете и полетела в сторону Василия.
Мне оставалось метров пятьдесят до арки, за которой виднелся лабиринт дворов. Там я смогу оторваться, переодеться и исчезнуть.
Но мой бег прервал выстрел.
Я услышал его почти в тот же миг, когда почувствовал удар — короткий, тупой, будто кто-то сильно толкнул меня в спину, чуть ниже лопатки. Воздух вышибло из лёгких. Шаг сбился, тело дёрнулось вперёд по инерции, но я устоял на ногах.
Боль пришла не сразу. Сначала просто жгло, будто ударили раскалённым прутом. Потом внутри, будто зажгли паяльник и провели им вдоль позвоночника.
Твою мать…
Если сейчас остановлюсь, то всё — я потеряю драгоценное время. Сделал судорожный вдох. Воздух прошёл, хоть и со свистом. Значит, лёгкое цело. Это главное. Сцепив зубы, рванул дальше.
Каждый шаг отдавался в теле глухим ударом, но мозг работал с ледяной чёткостью: считать шаги, не сбиваться с маршрута, не дать темноте на краю зрения поглотить себя.
Я брёл, согнувшись, как пьяный или очень уставший человек. Повороты, подъезды, чужие окна — всё плыло мимо меня, лишённое значения. Существовала только дорога. Одна-единственная дорога. И цель — дом.
Когда впереди показались знакомые места, я из последних сил ускорил шаг. Как добирался до квартиры — не помню. Но, когда провернул в замке ключ и ввалился в коридор, я облегчённо выдохнул.
Добрался.
Только сейчас, позволил себе опуститься на колени. Боль накрыла с головой тяжёлым одеялом. Сейчас передохну немного и займусь раной. Я прижался лбом к прохладной стене и прикрыл глаза.
Сидя на полу в прихожей, услышал, как в замке проворачивается ключ.
Адреналин, казалось бы, уже весь израсходованный, вновь побежал по венам, придавая сил. Я дёрнулся, неуклюже перекатываясь на здоровый бок, и выхватил пистолет из-за пазухи.
Дверная ручка медленно поползла вниз. Кто бы там ни был, менты, подручные Ларина или сам чёрт, я встречу их не с пустыми руками. Упёрся спиной в стену, поднял оружие и нащупал спусковой крючок.
Дверь открылась.
— Так и знала, что с тобой будут проблемы, — раздался скрипучий, но совершенно спокойный голос.
В проёме стояла баба Валя. В одной руке она держала связку ключей, а в другой — потрёпанную, но внушительных размеров аптечку советских времён.
Она вошла, как к себе домой, закрыла дверь ногой и оценивающе посмотрела на меня, потом на пистолет в моей дрожащей руке. Вздохнула, качнув головой, как будто увидела не окровавленного мужика с оружием, а ребёнка, размазавшего варенье по новой скатерти.
— Опусти свою пукалку, шалопай. А то ещё поранишься, — буркнула она и, прищурившись, деланно удивилась. — А, гляди ж ты… Уже поранился.
Сил удивляться у меня не осталось — они окончательно покинули меня. Я опустил руку, пистолет стукнулся о пол. Уткнувшись горячим лбом в прохладную стену, сдавленно спросил:
— Баба Валя… вы-то что здесь делаете?
Она перестала ломать комедию. Её лицо стало вдруг жёстким, сосредоточенным, глаза приобрели стальной блеск, которого я раньше не замечал.
— Тебя, болезного, в окно увидела, когда ты в подъезд ввалился. Покачивался, как пьяный. Ключом в замке минут пять крутил. Решила помочь, — она поставила аптечку на тумбу и принялась стягивать с меня куртку. К моему удивлению, движения были сильными и ловкими для её возраста. — Трупы выносить накладнее, знаешь ли, чем шкурку подлатать, пока тёпленькая.
От этих слов я хрипло рассмеялся, но смех тут же перешёл в стон. Куртка отлипла от раны.
— Давай, давай, не дёргайся. Сейчас осмотрим всё, подлатаем, а потом спать ляжешь. Завтра встанешь, как новенький. — Она помолчала, осматривая дыру в ткани и тёмное пятно на одежде, и с сомнением добавила: — Почти как новенький. Но точно встанешь.
Она помогла мне добраться до кухни, а дальше началась самая настоящая экзекуция. Но действовала Баба Валя сноровисто, со знанием дела. Она не суетилась, не охала, но говорила без умолку.
Болтала о чём-то постороннем, пока её руки, ловко делали своё дело. Лила на рану что-то жгучее, резала, ковырялась пинцетом. Боль была адская, но её монотонный голос служил каким-то якорем, не давая мне провалиться в небытие.
— … в госпитале военном работала, — доносилось до меня сквозь звон в ушах. — Таких, как ты, каждый день пачками привозили. Мой-то муженёк, тоже с пулей в спине прибыл. Познакомились. Я его выхаживала, выхаживала… Довыхаживалась до троих детей, внуков и правнуков. — Пинцет в её руках дрогнул, и я стиснул зубы. — Вот, держись. Сейчас вытащу. Готов? Раз, и… готово.
Пуля полетела в миску, а затем последовал негромкий, металлический дзынь. Потом в дело пошла игла.
Баба Валя зашивала меня, как мешок, быстро и грубовато, но надёжно. Надеюсь…
Разговор продолжился. Точнее, болтала одна баба Валя, а я только шипел сквозь стиснутые зубы. Говорила она про детей, про внуков, про правнука. Про то, как жизнь крутила-вертела, про работу и мужа.
Когда всё было кончено, она туго перевязала меня, влила в меня какую-то горькую настойку из пузырька и помогла дойти до спальни, где я плюхнулся на кровать.
— Спи, внучек, — услышал я голос бабы Вали, в котором слышалось тепло с примесью беспокойства. — Набирайся сил.
Как только голова коснулась подушки, я провалился в какую-то тревожную, горячечную муть, где лица из прошлой жизни смешивались с лицами нынешними. Картинки мелькали, переплетались, образуя причудливый узор.
* * *
Разбудил меня упрямый солнечный луч, бивший прямо в глаза. Я прикрыл глаза ладонью и попытался встать. Плечо пронзила резкая боль, и я со стоном повалился обратно на кровать.
Несколько минут просто лежал, дыша и ругаясь про себя. Потом предпринял вторую попытку — медленно, пошатываясь, поднялся. Голова гудела, во рту было сухо и противно.
Побрёл на кухню, набрал в стакан воды из-под крана и стал жадно пить. Потом, держась за стены, потащился в туалет. Возвращаясь, замер в прихожей. За дверью слышались голоса.
  
Я подошёл ближе и прильнул к глазку.
— … жилец у меня там, — бойко говорила баба Валя, уперев руки в боки. — Недавно заехал. Тихий, не пьёт.
— А можете открыть нам квартиру? — спросил Василий, чтоб его, Харченко. — Хотим проверить её.