Назад в СССР: Классный руководитель. Том 3 (СИ)

Парень с большой неохотой снял ремень и передал мне свою драгоценность. Я повторил ритм песни, но спел куплет уже по-немецки:
 
 
Wenn die Soldaten
 
durch die Stadt marschieren,
 
Öffnen die Mädchen
 
die Fenster und die Türen.
 
 
— У, какая песня клёвая. Только она такая, фашистская больно, — к нам подошёл Артём, прислушиваясь к мелодии.
  
— Эту песню написали, когда фашистов ещё не было. Обычная народная песня Германии, — объяснил я. — Если бы ты раньше предложил, Гена, мы бы ее смогли вставить. Сейчас уже поздно. Может быть, в следующий показ вставим.
В зале я заметил незнакомую женщину, блондинку, похоже, даже натуральную, сидела она на последнем ряду, притягивая взгляд не красотой (хотя, казалась очень привлекательной), а каким-то иноземным флёром, что-то неуловимое в этих лёгких естественных, но выразительных чертах лица, высоких скулах, огромных светлых глазах, изящной линии носа. Элегантный пиджак небесно-голубого цвета, отлично облегающий её фигуру, длинные соломенного цвета волосы убраны в небольшой пучок и рассыпались по печам. Она оживилась, когда я начал петь по-немецки. Может быть, директор взял новую учительницу по немецкому? И я решил немного похулиганить, спеть песню, которая ещё не появилась на свет. Станет она популярной только через год в исполнении группы «Чингисхан».
— Да, кстати, вот ещё одна песня, тоже на немецком.
Я вышел к микрофону, заиграл в бешённом ритме мелодию песню «Moskau»
 
 
Moskau — fremd und geheimnisvoll
 
Türme aus rotem Gold
 
Kalt wie das Eis
 
Moskau — doch wer dich wirklich kennt
 
Der weiß ein Feuer brennt
 
In dir so heiß
 
 
— Ох, и ни фига себе! — восхищённо воскликнул Генка. — Под такую прямо так и тянет потусить. А чьё это? Никогда не слышал.
Что я могу сказать парню, что это песня появится только через год? Но черт возьми, в ней был такой шарм, задор, такой ритм, что хотелось слушать и слушать. Женщина на последнем ряду удивилась, глаза распахнулись шире, улыбнулась.
— Ну вы, я смотрю, развлекаться начали, — перед нами, как статуя осуждения безделья, возник Брутцер. — Давайте по зонгам пройдёмся быстро. Что успеем. И свет надо проверить. Олег, ну ты как-нибудь соберись. Своими этими песенками совсем ребят вывел из рабочего ритма.
Но порепетировать не удалось, к своему сильному неудовольствию я увидел, как в зал вошла мать Ксении, Ольга Новикова, одетая в брючный бархатный костюм ярко-бордового цвета, чем-то напоминающий тот, в котором Ксения хотела поехать со мной в 200-ю секцию ГУМа. Роскошные густые каштановые волосы, рассыпанные по плечам, сделали её моложе, стройная фигура, длинная открытая шея лишь с тонкой золотой цепочкой, она бы казалась одного возраста с дочерью, если бы не яркий, вечерний макияж, который подчеркнул скулы и губы, сделал очень эффектными глаза. Увидев нас, улыбнулась, помахала нам рукой.
— Ксения, твоя мама пришла, — сообщил я.
Девушка, положив ногу на ногу, сидела на одном из роскошных стульев в стиле барокко, просматривала ноты и тексты, и, не отрываясь, равнодушно обронила:
— Да, она собиралась прийти. Ещё несколько друзей по клинике придут.
Я чуть было не спросил Ксению, не возражает ли она, что я подойду к ее матери? Или тоже начнёт ревновать до безумия, но молча спрыгнул со сцены и пошёл навстречу:
— Здравствуйте, здравствуйте, Олег Николаевич, — радостно воскликнула.
Она так высоко подала мне руку, что я машинально наклонился и прикоснулся губами, ощутив этот нежный свежий аромат, чем-то напоминающий океанский бриз.
— Мне надо с вами поговорить, Олег Николаевич, — сказала она строго, снизив голос. — Пойдёмте, прогуляемся.
Мы прошли мимо блондинки в небесно-голубом костюме, которая проводила нас задумчивым взглядом. А когда оказались в коридоре, Ольга сказала:
— Я хочу извиниться за Ксению. Понимаю, как вам пришлось тяжело после такого.
— Ольга Сергеевна, это дело уже прошлое. Не бередите мою рану, — я вздохнул, пронеслась мысль в голове, если бы не запись, которую я сделал, сейчас бы я уже куковал в КПЗ.
Мы медленно прошли по коридору, мимо почти пустых раздевалок, окон, за которым просматривался тускло освещённый двор. Зашли в один из коридоров. Заметив пустой класс, она потянула меня туда.
Я не стал закрывать дверь, теперь почему-то боялся оставался наедине с женщиной, которая слишком ясно показывала свои чувства ко мне.
Ольга присела за первую парту в среднем ряду, и показала жестом, чтобы я сел за стол учителя.
— Вы так смотрите на меня, Олег Николаевич, — томно, чуть с насмешкой сказала она. — Будто боитесь. Я не кусаюсь.
Я промолчал, напряжение росло, не понимал, что она хочет от меня.
— Вчера был день военных. Я не успела приехать на концерт. Чтобы поздравить вас. Но сегодня у меня есть возможность. Так что вот, это маленький сувенир для вас. По поводу праздника.
Щёлкнув замочком сумочки в цвет костюма, висевшей на золотистой цепочке на плече, вынула маленькую изящную коробочку, передала мне. Когда я открыл, то на мгновение замер, загипнотизированный ярким блеском камешков, они переливались всеми цветами спектра.
— Вы так удивлены, Олег Николаевич? Никогда не видели запонок?
Я захлопнул коробку и положил перед ней:
— Я видел запонки, но это слишком дорогой подарок, Ольга Сергеевна.
— Для меня — нет. Надеюсь, у вас есть рубашка, чтобы носить их?
— Есть. Это белое золото?
— Нет. Сразу видно, что вы не учитель химии. Это платина, — она чуть наклонилась ко мне, поставив подбородок на руку. — Не отказывайтесь, пожалуйста. Это компенсация за безобразное поведение моей дочери, — добавила очень серьёзно. — Когда я узнала, что она сделала, мне хотелось её избить. Простите меня, я виновата, что не объяснила дочери, что так поступать нельзя. Никогда!
Когда вернулись к актовому залу, сразу пришло ощущение — что-то изменилось. Гул голосов, тихий смех. Стоило появиться на пороге, передо мной расплескалось живое море — публика заполнила зал под завязку. К Маркелову присоединилась Валентина, и видимо, ещё несколько сотрудников с комбината. Заметив меня, она широко улыбнулась, помахала мне рукой. Рядом с Ворониным уже сидел Сибирцев и двое незнакомых мне ментов, судя по строгой военной выправке. Один чуть старше Воронина, другой — седой, пожилой, с втянутыми щеками, острым скулами.
Родители учеников, учителя, старшеклассники. Для того, чтобы не пускать младшеклассников, выставили охрану в виде сторожа, смахивающего на медведя, хотя прорваться, просочиться они пытались, но он тут же их вылавливал.
  
Не всем хватило места на креслах, притащили из физкультурного зала скамейки, из классов — стулья, кто-то принёс табуретки. Те, кто не смог найти даже этого, просто стоял у стены.
Я прошёл по проходу, обливаясь потом, ощущая на себе взгляды десятков пар глаз, меня приветствовали, будто я — кинозвезда, шагаю по красной ковровой дорожке в здание Американской академии, чтобы получить Оскар. Это ужасно смущало настолько, что я прибавил шаг, чтобы побыстрей оказаться рядом со сценой.
На первом ряду уже сидел директор, и с ним рядом та самая эффектная блондинка. Дальше — видимо, представители ГОРОНО: сухой седой старик в костюме, чем-то напоминавший перешитый офицерский китель, и две дамы, очень похожие друг на друга, обе в мешковатых официальных пиджаках темно-бордового цвета, длинных юбках, блузках с пышным жабо, только одна жгучая брюнетка, а вторая — крашенная шатенка с рыжим оттенком хны.