Назад в СССР: Классный руководитель. Том 3 (СИ)

 
 
Und der Haifisch, der hat Zähne,
 
Und die trägt er im Gesicht.
 
Und Macheath, der hat ein Messer,
 
Doch das Messer sieht man nicht.
 
 
Закончив петь, таким же танцевальным движением, словно вращая невидимую партнёршу, прошёлся по сцене, проскользнул через толпу, наводя ужас, и исчез из зоны видимости. Сбежав по ступенькам вниз, я сел рядом с Брутцером. Наблюдая, как теперь Артём Горбунов — Пичем разыгрывает сцену с Филчем, который заявился к «королю нищих», чтобы получить официальное разрешение просить милостыню.
  
— Вы по-немецки пели эту балладу? — тихо спросил меня Брутцер.
— Да. У меня текст на немецком есть всех баллад с переводом. А что? Плохо получилось?
— Нет. Наоборот. У вас прекрасное произношение, насколько я могу судить. Вы бывали в Берлине?
На миг я растерялся, не зная, что ответить. Конечно, несколько раз я ездил в Германию, правда, в то время, когда Берлин стал уже единым городом, после объединения западной и восточной части страны.
— Я сдавал минимум по немецкому языку, — наконец, нашёлся я. — Для защиты кандидатской.
— Ну так это минимум, технический. А у вас разговорный.
— Вы считаете меня шпионом? — с улыбкой я взглянул на Брутцера. — Таким Штирлицем наоборот?
— Да ладно вам шутить, — проворчал Брутцер. — Получилось неплохо. Только…
— Опять джазово? — продолжил я. — Но эта баллада стала джазовым стандартом. Иначе петь её нельзя.
— Вы все время меня в штыки воспринимаете, Олег. Я же помочь хочу.
— Не понимаю ваших мотивов. Зачем вам всё это нужно?
— Ну скажем так. Я сейчас в творческом тупике, ищу свежие идеи.
— Не убедительно. Слишком много усилий. Думаю, что в городе в нескольких школах ставят спектакли по Брехту. Почему вы к нам пришли?
— Вы правы, ставят. Но «Трехгрошовую оперу» разрешили только вам.
Действительно эту пьесу Брехта почему-то игнорировали. Только через пару лет Валентину Плучеку, режиссёру театра Сатиры, разрешат поставить «Трехгрошовую оперу» с Андреем Мироновым, хотя критика очень холодно встретит спектакль. Знал я о постановке в театре имени Ленсовета с Боярским, уже в середине 80-х, когда цензура начнёт ослабевать.
— А вы сами хотели сделать мюзикл? — задал я вопрос Брутцеру, на который сам мог ответить.
— Да, — он взглянул на меня, и я увидел в его глазах такую грусть, что все сразу понял. — Восемь лет добивался! Но мне отказали. Пришлось поставить «Добрый человек из Сезуана». Но разве Таганку переплюнешь? — он безнадёжно махнул рукой. — А почему вы взяли именно эту пьесу Брехта? Не «Жизнь Галилея», ни «Добрый человек из Сезуана»?
— Нравится «Баллада Мэкки-ножа» в исполнении Синатры, вот я решил, что было бы неплохо целиком пьесу поставить. И вообще, я люблю немецкую культуру — Моцарт, Бетховен, Лист, Ремарк.
— Это странно. Любить немцев.
— Почему?
— С окончания войны чуть больше трех десятилетий прошло. Столько жертв.
— Нельзя же ненавидеть всю нацию из-за каких-то ублюдков? И потом. Гитлер казнил 17 тысяч антифашистов на гильотине.
— А сколько эти самые немцы убили русских? — возразил Брутцер. — И потом я вижу, вы и к американцам симпатию испытываете. Вот Синатру любите.
— Синатра — итальянец.
— Да это ещё хуже! — горячо воскликнул Брутцер. — Он связан с итальянской мафией! С бандитами! Они его продвигали!
— Это клевета. Все певцы, что пели в 40-х в ночных клубах, были связаны с мафией. Потому что бандиты владели этими ночными клубами. Знает, Эдуард, оклеветать человека легко, а вот вернуть ему доброе имя очень и очень сложно.
— Какие у вас обширные сведения обо всем, — покачал головой Брутцер. — Смотрите, Олег Николаевич, такие разговоры до добра не доведут.
— Ну вы же к Брехту относитесь хорошо.
— Это другое дело! Брехт — антифашист, уехал из Германии, когда пришёл Гитлер. А «Трехгрошовая опера» — пьеса очень интересная.
— Но вот теперь будете сорежиссёром нашего спектакля.
— Олег, это смешно. Тут нет моих идей. Это все ваше, ваши идеи, ваши мысли.
— А вы бы иначе все решили?
— Не знаю. В любом случае моё влияние минимально.
Я бросил взгляд на сцену: эпизод, где Пичем обучает нового нищего просить милостыню, подходил к концу, и я с интересом понаблюдал, как пять манекенов из пьесы превратились в живые фигуры, одетые в живописные лохмотья, которые придумала Ксения. Когда Артём-Пичем подходил вместе с Филчем к каждому, силуэт оживал, изображая одну из ипостасей нищенства. Первый персонаж — калека с деревянной ногой и культей вместо руки. Он весело улыбался и вращался на своей деревянной ноге, как волчок. Второй в поношенной военной форме трясся, будто от эпилепсии. Третий стоял, как статуя, задрав закрытые глаза к небу. Но как только Филч подошёл к нему, слепец ожил и шагнул вперёд, трясся перед собой большой панамой, которой обычно украшают огородное чучело.
— Ну как вам? — спросил я Брутцера.
— Что именно?
— Ну идея с ожившими манекенами?
— Это вы придумали? Серьёзно? А я почему-то решил, что так и было задумано в пьесе. Хорошо, очень хорошо, — он бросил на меня одобрительный взгляд. — Мне нравится. Но это лишь доказывает, что это ваш спектакль, Олег.
Настало время песни Джонатана и Селии Пичем. Где-то внутри возникла дрожь. Помнил, что Артём совсем не смог спеть. Но тут из-за занавеса вышел Генка и стал сам исполнять эту балладу.
Когда он закончил, я вспомнил, что сейчас самая важная сцена свадьбы Мэкхита и Полли Пичем. Ожгло сожаление, что мы не можем сыграть ее в декорациях, их ещё не успели привезти.
— Олег Николаевич!
Я вздрогнул, повернул голову и к своему неудовольствию увидел второго завуча.
— Что случилось, Таисия Геннадьевна? — всеми силами я пытался подавить досаду, что она прервала нас. — Простите, мы тут репетируем.
— Олег Николаевич! Пришла машина. Вы нужны.
— Какая машина? Кому я понадобился?
— Что-то привезли для вас с мебельного комбината. Говорят, вы заказывали.
Я вскочил с места, замахал руками:
— Ребята, перерыв!
— Куда вы, Олег Николаевич? — Ксения, уже одетая в великолепное розово-бежевое платье невесты, отделанное кружевами, оказалась рядом с недовольной гримасой на лице.
— Ксения! Похоже привезли декорации! Будем играть по-настоящему!
Лицо девушки осветила радостная улыбка, она подпрыгнула и тоненько завизжала, прижав руки в белых ажурных перчатках к лицу.
Я не стал надевать полушубок, так и выбежал на крыльцо, увидев большой фургон синего цвета. Задыхаясь от нетерпения, кинулся к нему. Открылась дверь с другой стороны от водителя. Послышались лёгкие шаги по металлическим ступенькам, и передо мной возникла Валентина в манто из серебристой норки, из-под шапочки из такого же красивого и дорогого меха выбивались жёстко завитые кудри.
— Добрый день, Олег Николаевич, вот решила привезти вам сама.
Она протянула мне руку, сняв белую лайковую перчатку, и я галантно прикоснулся губами к нежной, горячей коже. Когда оторвался и взглянул в лицо женщины, удивился, насколько радостно они блестят.
— Чудесно выглядите, Валентина Нау…
Она приложила палец к моим губам, прервав на полуслове.
— Мы же договорились, Олег Николаевич. Только Валентина. Не хочу чувствовать себя солидной и старой. Пойдёмте скорее в помещение, иначе вы замёрзните.
С лязгом и громким стонущим скрипом распахнулись двери фургона, из него выскочили мужики в грубых брезентовых штанах и телогрейках. Стали вытаскивать мебель.
  
— Несите в актовый зал, — строго скомандовала Валентина. — И аккуратней! Черт возьми, Афанасий! — прикрикнула она грубо. — Это же все хрупкое! Не сломайте!
Когда вместе с Валентиной прошли по ступенькам, и оказались в фойе, я махнул в сторону открытой двери: