Забрать ее душу (ЛП)

Каждое движение было похоже на пробирание по густому болоту. Я сломал Жнецу запястье, поэтому я атаковал его, вцепившись в эту руку и позволив ему поднять меня с земли, пока он крутился, а я карабкался к его плечу. Я вывернул кости и там, хрустнув ими, и вонзил зубы в эту гнилую плоть — черная прогорклая кровь наполнила мой рот, горькая на языке.
Когда он сбил меня с ног, я понял, что что-то сломалось, и была доля секунды, когда я понял, что это что-то плохое, прежде чем я ударился о землю и покатился. У меня зазвенело в ушах. Я попытался поднять правую руку, чтобы осмотреть ее, но….
О, теперь эта рука была бесполезна. Бля. Все оказалось хуже, чем я думал.
Я попытался встать. Мое тело отказалось.
Нет, нет, пока нет. Только не сейчас. Вставай, черт возьми.
Жнец маячил над головой, широко раскинув крылья. Его смех прогремел сквозь мои сломанные кости, и боль пронзила мою голову. Я оставил открытую рану на его горле, и одна конечность повисла слабой и бесполезной, но он все еще стоял.
Его светящиеся глаза все еще спокойно моргали вниз. Невозмутимый. Спокойный. Он знал.
Я знал.
Мне следовало попрощаться получше. Я хотел бороться за нее подольше.
Но, по крайней мере, я сказал ей. По крайней мере, я признался в том, что пугало меня больше всего. Жнец и вполовину не казался таким пугающим по сравнению с моим последним признанием: что я любил ее. Что я умру за нее.
Забавно, я всегда думал, что умру в гневе. Что я умру из-за ненависти и ярости. Умирать из-за любви было ничуть не менее больно; вероятно, еще больнее. Но я чувствовал себя лучше, чем предполагал.
Жнец наклонился. За черной маской, скрывающей его лицо, я увидел вспышку острых белых зубов.
— Смерть — удел тех, кто гневит Богов, — прогрохотал он, когда мое зрение затуманилось по краям, каждая конечность стала невыносимо тяжелой.
— Но у Бога все еще есть желание поиграть с тобой. Здесь я оставляю тебя, демон. Я не настолько глуп, чтобы бросать вызов Богу.
43 Рэй
Мои слезы размывали дорогу впереди, пока я больше не смогла вести машину. Я съехала на обочину, окруженная глубокой темнотой леса с обеих сторон, сжимая страницу гримуара и слабо, беспомощно всхлипывая.
Чертовски беспомощная, вот кем я был. Обуза, беспомощная глупая девчонка, которая не могла спастись сама, которой приходилось заставлять других сражаться за нее. Я никогда не хотела быть такой. Я всегда говорила себе, что смогу справиться со всем, что ни пошлет мне мир.
Но теперь… теперь я знала.
Это была любовь.
Любовь, когда он возвращается, чтобы убедиться, что мой дом защищен.
Любовь, когда он наблюдает за мной как молчаливый страж.
Любовь, когда он отдал мне свою свободу, свое имя.
Любовь, когда он исчезал в темноте, даже несмотря на то, что ему было страшно, даже несмотря на то, что он не думал, что вернется.
Бумага задрожала у меня в руках. Старая страница настолько потрепалась, было удивительно, что она вообще сохранилась. И там, наверху, символ с его именем. Теперь, когда я взглянула на него, он показался мне знакомым, но без этой бумаги я была уверен, что его линии и изгибы были бы для меня совершенно потеряны.
Я не могла оставить его, не тогда, когда он никогда не покидал меня.
Мои шины заскользили по гравию, когда я развернула машину и помчалась обратно по дороге. Чизкейк, тяжело дыша, прижался к моему боку, и я пожалела, что не оставила его у Инайи. Я не хотела подвергать его опасности.
Никто не собирался умирать за меня. Любить означало никогда не сражаться в одиночку. И, может быть, я была по большей части беспомощна, и, может быть, я действительно была просто чертовой обузой, но я не была трусихой.
Я всю свою жизнь рисковала погрузиться во тьму. Я не собиралась останавливаться в самый важный момент.
Я заперла Чизкейка дома и отправила быстрое, отчаянное сообщение Инайе, умоляя ее забрать его утром. Я не знала, вернусь ли вообще. Не знала, будет ли у меня когда-нибудь шанс объяснить, что происходит, или я смогу присутствовать на свадьбе своей лучшей подруги, или я получу высшее образование. Я не знала, буду ли я снова разговаривать со своими родителями, и поняла, что мне следовало чаще им звонить.
 
Я должна была чаще говорить им, что люблю их.
Мне следовало обнимать Инайю подольше.
Я должна была сказать Леону, что люблю его.
Но это еще не было концом. Это не должно было так закончиться.
Я не знала, в какую сторону пошел Леон. Все, что я знала, это то, что если я забегу в лес достаточно далеко, то найду его. Я должна была.
Ночью лес был совсем другим зверем. В одной руке я сжимала нож, а в другой — телефон с включенным фонариком. Страница из гримуара я сложила и сунула в карман. Фонарик прорезал темноту единственным бледным лучом, осветив лесную подстилку из мягких сосновых иголок и влажных листьев, почерневшую траву и многочисленные грибы.
Это был не тот лес, который я знала. Что-то злое пустило здесь свои корни, и оно росло, удушая любую найденную жизнь. Мой свет упал на фигуру большого дергающегося паука, его конечности подрагивали в воздухе, а из грудной клетки росли бледные грибовидные стебли. Воздух был густым, и дышать было трудно, как при прыжке в ледяной бассейн. Было так темно. Все выглядело одинаково. Деревья тянулись все дальше и дальше бесконечной армией темных силуэтов.
Мой свет упал на сломанное дерево. Ствол выглядел так, словно в него попала ракета, он разлетелся на куски, все дерево опасно накренилось, весь его вес поддерживался тем немногим, что осталось от дерева. Земля была изрыта, почва испещрена глубокими, тонкими траншеями, словно поцарапанными когтями.
Когда я отодвинула свой фонарь, я увидела кровь.
Ярко-красные полосы пролегли по деревьям, потемнели и растеклись по листьям. Я чувствовала ее запах, резкий и металлический, несмотря на вонь плесени. Фонарь дрожал в моей руке, когда я медленно освещала им сцену, пытаясь осмыслить то, что я видела, холодный, тошнотворный ужас пускал свои корни вверх из моего живота.
Затем мой свет упал на скрюченную, покрытую красными пятнами фигуру на земле.
Сначала я не смогла распознать в ней даже отдаленного гуманоида. Но когда я подошла ближе, то мельком увидела разорванную ткань, которая когда-то была одеждой, и кожу, украшенную татуировками под влажной, ярко-красной кровью. Даже волосы, промокшие и испачканные, были неразличимы по цвету. Рука свисала под неправильным углом, плечо было разорвано, лицо было красным, в синяках, порезах, но я знал это лицо.
— Леон?
Осмелиться произнести его имя было физически больно, как будто, назвав это изломанное тело его именем, можно было каким-то образом сделать его реальным.
Я опустилась на колени на мягкие листья. Я сунула телефон в карман, засунула кинжал в ботинок и потянулась к нему дрожащими пальцами. Мне было невыносимо прикасаться к нему. Я не могла. Конечно, это был не он; я не чувствовала его жара.
Я положила руку ему на бок. Никакого тепла и тлеющего жара, в котором я находила столько утешения. Холод. Холодный, как ледяной ночной воздух. Легкая дрожь пробежала по нему от моего прикосновения, и это каким-то образом вывело меня из оцепенения от ужаса.
Он был жив.
Я взяла его лицо в ладони, его кровь была липкой на моих пальцах. Его веки дернулись, но не открылись, и он слабо вскрикнул от боли.
— Я здесь, Леон, — прошептала я. — Я не оставлю тебя, обещаю, я не уйду.
Его губы шевельнулись, но не произнесли ни звука. Его здоровая рука потянулась к моему лицу и коснулась моей щеки. Я наклонилась к нему, кровь и почва были липкими на его пальцах. Его глаза снова дернулись, и на этот раз ему удалось открыть их — налитые кровью, один зрачок расширен, а другой маленький, как булавочный укол.
— Идет, — прохрипел его голос, и он попробовал снова. — Джереми… идет. Уходи
— Не без тебя. Я, черт возьми, никуда без тебя не пойду.