Бракованные (СИ)

А еще я ищу ответ на один-единственный вопрос, но так и не могу его найти: почему я так отреагировала на его голос? Почему хотелось, чтобы он говорил еще и еще, хотя раньше со мной такого никогда не было – я вообще не очень влюбчивая, а отношений откровенно сторонюсь. Возможно, просто не верю, подсознательно сомневаюсь, что кто-то сможет рассмотреть во мне не только девочку со шрамами… не знаю, да и не нравился никто никогда, хотя вокруг много симпатичных и свободных парней. Просто не вокруг меня.
Отлипаю от двери, иду к диванчику, располагаюсь на нем с комфортом: закидываю на мягкое сиденье ноги, подгибаю их под себя, делаю глоток крепчайшего кофе без грамма сахара, сижу, глядя в одну точку и медленно моргаю, но голоса по ту сторону двери снимают сонливость как рукой. Первым узнаю голос Кати – он журчит, разливается вокруг, успокаивает. Следом слышу Диму – его голос похож на рычание, парень глотает слоги, торопится что-то пояснить. Но есть еще чей-то голос – голос, который я не узнаю. Или не хочу узнать? Боюсь, может быть? Настораживаюсь, напрягаюсь всем телом, вслушиваюсь в разговор за дверью, а тело замирает, и чашка в моих руках слегка кренится, и несколько капель проливаются на мое колено. Дверь в комнату отдыха открывается, на пороге возникает довольная Катя, а я резко спускаю ноги на пол. Торопливо поправляю волосы, делаю из них привычную защитную конструкцию.
– Вот тут можно будет положить вещи, и вообще… У нас тут комната персонала, – Катя с широкой улыбкой обводит рукой небольшое помещение, а из-за ее плеча виднеется… Мирослав.
Моргаю ошарашенно, потому что вот его увидеть в баре до открытия никак не рассчитывала. Мир выглядит… прекрасно. Даже несмотря на растрепанные волосы, кровоподтек на скуле, ссадины на губах пластыри. Вот как у него это получается?
– Привет, – говорю, крепче обхватив пальцами горячую чашку, и аромат кофе бодрит и отвлекает от ненужных мыслей.
Маленькая горькая капелька стекает вниз, щекочет палец, и я инстинктивно облизываю его, но тут же замираю, потому что странные глаза Мирослава с ярко-синими вкраплениями на радужке внимательно следят за каждым моим движением. А еще кажется, что он сглотнул… Кровь приливает к лицу, я наклоняю голову, чтобы вдруг никто не заметил, как сильно я покраснела.
– Привет, – лыбится Димка, а Катя хлопает в ладоши.
– Арина, это Мирослав, наш новый охранник. А это, – чертит в воздухе круги и узоры Катя, – Арина, моя сестра и самый лучший бармен на свете.
– То, что она лучший на свете… бармен я уже убедился, – Мирослав кажется абсолютно спокойным, только в его взгляде черти пляшут.
Я чувствую себя сообщницей, словно между нами в пустынном сквере случилось что-то, что связало нас одной тайной на двоих. Это, конечно же, бредни воспаленного разума, но, думаю, не каждый раз странная девица стирает ему кровь с лица и чуть ли не насильно кормит пончиками.
– Надеюсь, вы подружитесь, – Катя бросает на меня строгий взгляд и улыбается Мирославу.
Господи, что за детский сад?! Подружимся, надо же… Иногда Катя использует такие речевые обороты, будто вокруг сплошные дети, и ей приходится в силу взрослости вытирать им сопли.
– Я в этом не сомневаюсь, – Мирослав упирается плечом в дверной косяк и внимательно смотрит на Катю, а под футболкой с длинными рукавами бугрятся, перекатываясь, рельефные мышцы. – Будем гулять в сквере, есть пончики и пить кофе, глядя на фонтан.
Громко икаю, а из горла рвется смех. Гашу его большим глотком кофе, а Катя, ничего особенного не заметив, продолжает профпросвещение. Мирослав делает шаг вперед, осматривается по сторонам, и в и без того небольшой комнате становится совсем тесно. Инстинктивно подбираю ноги и с самым безразличным выражением лица пью кофе маленькими глотками. Мир подтягивает рукава футболки, яркие татуировки оплетают предплечья, и я снова отгоняю от себя мысль рассмотреть их внимательнее. Мирослав не качок, но тренировками точно не брезгует. Интересно, кубики у него есть?
Ай, Арина, что ты несешь?! Прикусываю язык, чтобы не дай бог вслух чего не ляпнуть, но мысли-то работают. Да Мирослав вообще выглядит, как чертов порок – с этим сложно спорить. И куча влюбленных в него девчонок из нашего вуза – тому доказательство.
 
– В принципе все. А, еще! Испытательный срок неделя и… – Катя обводит свое лицо рукой и качает головой, – я надеюсь, что вот к этой твоей красоте ничего больше не добавится, иначе мы вынуждены будем расстаться.
Катя умеет быть строгой, и Мир кивает, впрочем, не растекаясь в обещаниях.
– В остальном все вопросы к Диме, об оплате поговорим чуть позже, – Катя обводит комнату взглядом, хмурится, но, в конце концов, удовлетворенно улыбается. – Можешь прямо сегодня приступать. Или завтра, если сегодня у тебя какие-то дела запланированы.
– Сегодня будет в самый раз, – кивает Мирослав, а Катя так широко улыбается, что я боюсь, у нее щеки треснут.
Значит, сегодня. Прямо сейчас! Катя ступает за порог и мягко прикрывает за собой дверь, а я, кажется, только в этот момент начинаю снова свободно дышать.
– Все-таки хорошо, что ты согласился работать у нас, но драться больше не надо. Это некрасиво.
Это последнее, что удается расслышать прежде, чем голоса окончательно стихают. Мирослав Овчинников – темная лошадка, и в вузе за ним уже успела закрепиться неоднозначная репутация. Некоторые его боятся, хотя он, вроде бы, за несчастный месяц еще никому не дал повода воспринимать себя угрозой. Хотя, возможно, они и правы – с кем-то же он подрался. Другая часть студентов приписывает ему невероятные достоинства. Мол, он добрый, благородный, ранимый и чувственный – думаю, не стоит уточнять пол этих мечтателей. Девушки, конечно же, хотя их мнение довольно спорно. Во всяком случае, я не слышала, чтобы Мирослав спас котят из огня. Но я думаю вдруг, что его неоднозначная репутация и странная популярность среди студентов будут только на руку «Ирландии».
До начала смены еще полчаса, я допиваю кофе, переодеваюсь, и дверь за спиной снова распахивается. Не знаю, каким органом, но я чувствую – это не Катя. И не Дима.
– Привет, сестра милосердия, – все тот же хриплый голос заполняет собой и без того не самое большое пространство, и я медленно закрываю дверцу шкафчика, в котором храню личные вещи.
Лихорадочно вспоминаю, все ли в порядке с моим макияжем и прической, нет ли пятен на форменной футболке и не заляпаны ли грязью удобные рабочие конверсы.
– Вот так поможешь человеку, а он потом прозвища придумывает, – беззлобно отвечаю и головой качаю с сожалением.
– Кстати, пончики были очень вкусными.
Отхожу в сторону, подпускаю Мирослава к шкафчикам и присаживаюсь на барный стул возле высокого «концертного» зеркала. Мы поставили его с Катей первым делом, когда это помещение только-только отремонтировали. Сестра настояла, а я и не спорила. Без надобности я в него не смотрю, но сейчас непроизвольно ловлю в нем свое отражение. Хочу окончательно убедиться: с макияжем полный порядок.
– Эти пончики – самые вкусные в городе. Еще с лимонным кремом замечательные и с апельсиновым желе, – говорю и непроизвольно пялюсь на зад Мирослава.
Да что же такое, а? Просто Мир высокий и его филей сейчас находится прямо на уровне моих глаз, потому я отодвигаюсь подальше, упираюсь локтем в край столика и поднимаю взгляд выше. Мирослав бросает большую спортивную сумку на пол у шкафчиков и подходит к зеркалу. Наши глаза встречаются, а я не могу оторвать взгляда от кровоподтека на его скуле. Алая метка со ссадиной по левому краю слишком яркая, чтобы суметь отвернуться.
– Нравлюсь? – усмехается, а я прищуриваюсь и качаю головой.
– Кто-то, кажется, слишком самоуверенный, – хмыкаю и одну бровь заламываю, на миг не только потеряв из фокуса свои шрамы, но и полностью забыв о них.
Да что ж такое?!
– О да, детка, ты даже не представляешь, насколько.
– Детка? Не думала, что обеззараживание ссадин настолько сближает людей.