Бракованные (СИ)

– Да ну, сегодня и сделаю, – фыркаю. – Мне не трудно, завтра все равно суббота, на пары не надо. Высплюсь!
Катя торопится к приболевшей подруге, для которой набрала полный пакет лекарств и вкусняшек, но ее ответственность не дает ей уйти просто так. Она все время переживает, что нагружает меня слишком сильно, но сегодня дела мне только на пользу – есть миллион причин остаться в «Ирландии». Даже придумывать ничего не пришлось.
– Конечно, нет! Тем более, – помнишь? – мы договаривались, что в один из вечеров я посмотрю тот отчет. Мне все-таки полезно практики набираться, не только теории в универе.
– Когда домой вернешься, позвони мне! Ариш, я до утра вряд ли вернусь, но не заставляй меня волноваться!
– Да я к Ольге схожу, хочу тоже девчачью вечеринку.
Меня точно боженька накажет! Катя сияет, говорит, что я солнышко ее ясное, она меня очень любит и уносится из бара, обдав облаком цветочного аромата. Мне должно быть стыдно. Я впервые обманываю Катю. Но ведь каждый из нас имеет право на свою личную жизнь, да? На тайну. И я в полной мере пользуюсь этим правом. Тем более, что тот самый отчет я посмотрела еще вчера, просто Кате не сказала. Я надеваю куртку и выхожу на задний двор. В темноте крошечным огоньком выделяется сигарета Мирослава. Он снова курит, но сейчас меня это радует – могу безошибочно найти его.
– Значит, шарлотка, – говорит он расслабленно и тихонько хмыкает.
– Шарлотка, – киваю и складываю руки на груди, закрываюсь. – В конце концов, ты мне яблоки подарил, тебе и помогать с ними справиться.
Мирослав смеется, и огонек опускается ниже, пока не исчезает полностью – Мир затушил сигарету, только аромат остался витать в воздухе, да и тот легко рассеивается в свежести вечера. Да какого вечера. Ночь почти!
– Пойдем тогда? – он протягивает руку, и про его намерение коснуться меня узнаю только, когда пальцы находят мои.
– Куда?
– Так шарлотку печь, – удивляется. – У меня в квартире отличная духовка.
– Совсем сдурел? Я не поеду к тебе домой, даже можешь не стараться. Это не про меня песня.
Мир смеется, запрокинув голову. Обхватывает мой затылок рукой, притягивает к своей груди и ерошит волосы. Целует в макушку, вдыхает аромат волос. С ума сводит, подлец.
– Трусиха, – почти ласково, – но мы же не здесь будем печь. Или здесь?
– Если ты за время работы не понял, что в баре отличная кухня, то вот есть повод сообщить об этом, – мой голос звучит глухо. – Там и испечем.
Мирослав отстраняется, улыбается широко, сверкая зубами, мое лицо обхватывает ладонями и целует мой искалеченный рот. Точно, извращенец. На моем лице остались неизувеченные участки, но Мирослав раз за разом касается или целует именно те, где места живого нет.
– Сладкая…
– Пойдем, – переплетаю наши пальцы, тяну Мирослава в сторону бара, втягиваю в коридор.
– И что, совсем не боишься, что твоя сестра узнает, чем ты ночами с парнями занимаешься?
– А чем я ночами с парнями занимаюсь?
– Печешь яблочные пироги.
Останавливаюсь в коридоре. Смотрю на Мирослава, у него глаза лукавые-лукавые, и на радужке растекается серебристая голубизна, вытесняя зелень.
– У тебя глаза цвет меняют.
– Ага, хамелеоны. Нравится?
– Необычно.
– Да нравится, я же вижу, – усмехается и щекочет меня под подбородком, от чего я вся скручиваюсь от смеха.
– Вот, когда ты улыбаешься, ты еще красивее. Глаза сияют.
Смущаюсь, потому что комплименты Мирослава – всегда неожиданные. А еще он с такой уверенностью их говорит, что они очень искренними кажутся. И я верю им.
В кухне горит яркий свет и почему-то пахнет солью. На стойке высится корзина, порядком опустевшая, а печка после рабочей смены еще не успела остыть.
– Присядь, пока, – прошу, но Мирослав не желает слушаться, снова нарушает правила.
Я открываю кран, протягиваю руки под струи теплой воды, а Мирослав вырастает за спиной. Жар его тела обжигает, спина широкая настолько, что, если сейчас кто-то войдет, он не увидит меня за ней. Никогда не чувствовала себя до такой степени хрупкой. Мир подставляет ладони, смачивает водой и выдавливает внушительную порцию мыла. Как завороженная смотрю на появление пышной шапки пены, частично скрывающей татуировки, и руки Мирослава накрывают мои. Намыливает старательно, уютно устроив подбородок на моем плече. Наши пальцы соприкасаются, сплетаются, трутся друг о друга. Это действие, наверное, самое волнительное, что удавалось переживать.
 
– Что мы делаем, Мир?
– Руки моем.
– Просто моем?
– А тебе как кажется?
– Мне кажется, что у меня вместо коленей – кисель.
– Так и было задумано, – хмыкает Мирослав, и этот звук мне кажется слишком эротичным.
Яблоки мы режем тоже вместе. Мир орудует ножом явно лучше моего, и вскоре его яблочная горка в разы выше. Все время он касается меня то плечом, то бедром, то вовсе… ай, стыдно о таком говорить вслух. Замешиваю венчиком тесто, и Мир окунает в него палец, не мешает мне, но волнует каждым своим действием.
– Боже, восхитительно, – Мирослав облизывает палец медленно и порочно, прожигает меня взглядом, в котором слишком много тайного и темного.
На его нижней губе остается тесто, и я не сдерживаюсь: тянуть к светлой капельке, языком касаюсь, слизываю, ощущая вязкую сладость. Мирослав стонет, закатывает глаза и снова тяжело дышит. Неужели я так на него действую. Действительно? Именно я?
– Если ты не прекратишь, я за себя не ручаюсь, – заявляет хриплым шепотом, отзывающимся вибрацией внутри меня.
– Что именно прекратить?
– Быть такой невинной и соблазнительной одновременно, – объясняет и отходит от меня на шаг.
– Ты порой говоришь очень странные вещи, – бурчу, пытаясь скрыть смущение. Отворачиваюсь, будто бы ищу что-то, а по сути передышку беру.
Мне нужно прийти в себя. Нужно понять, что вообще со всем этим делать. Трусиха… Мир прав, я действительно трусиха. Как спятивший от ужаса заяц, мечусь, делаю глупости, только все равно исправно лезу на рожон.
– Мир, подай, пожалуйста, вон ту форму, – указываю рукой на приоткрытый шкаф, в котором наш повар Наташа хранит все для выпечки. – Да-да, вот эту.
Мирослав на удивление слушается меня, и вскоре я смазываю форму маслом, выкладываю яблоки и заливаю сладким тестом. Всего несколько секунд проходит, и будущий пирог оказывается в духовке, а я вытираю руки полотенцем. Справилась. Я так себе хозяйка, но шарлотка – вариант беспроигрышный. Всегда получается. Даже если постоянно отвлекает кто-то наглый и сексуальный.
– Двадцать минут подождем, и будет все готово, – сообщаю с важным видом и, как заправский повар, всовываю край полотенца за перевязь фартука с логотипом «Ирландии». Всегда мечтала так сделать. Завожу руки за спину, упираюсь ладонями в край столешницы и смотрю, как Мирослав бросает в рот кусочек яблока. Смахивает большим пальцем крошку с губы, слизывает сладкий сок, а я сглатываю. Почему этот парень так действует на меня? Может быть, Катя права, и я действительно влюбилась? Или это гормоны бушуют? Гормоны, которые всегда были на моей стороне и мирно спали все это время, но сейчас, похоже, решили взбунтоваться и нанести мне сокрушительный удар, вырваться из-под контроля.
Мирослав смотрит на меня с характерным прищуром, от которого пальцы на ногах подгибаются, а колени ватными становятся. Он уверен в себе, он понимает, что меня плющит рядом с ним, на части разрывает. И пользуется этим.
– Ты краснеешь, – усмехается. – Даже под слоями твоей замазки видно.
– Это тональный крем.
– Ну, мажешь же на лицо? Значит, замазка, – смеется и, подойдя почти вплотную, ставит руки по обе стороны от моих бедер. – Мне хочется увидеть тебя без макияжа.
Вспыхиваю до корней волос и злюсь. Я никогда не хожу без косметики – это моя защита, мой панцирь. Я никогда… ни перед кем… это невозможно! Хуже, чем голой.
– Арина, почему ты сопротивляешься?
Мирослав сбрасывает маску улыбчивого парня, смотрит на меня серьезно, а красиво очерченные губы, в тонкую нитку сжатые, белеют. Он требует ответа, настаивает на нем взглядом глаз своих невозможных.