Сердце пацана (СИ)

— Будет неприятно, — прошептал, внимательно за мной наблюдая.
Едва ли я соображала в каком мире находилась. Мне было так сладко, а внутри так жарко — до боли.
Ловкие пальцы нырнули в самую глубину. Мучительно медленно он двинул ими, познавая и раскрывая мне секреты близости, рассказывая моему телу насколько бывает хорошо. Темп набирался, а я метаясь по кровати ощущала приближение нечто прекрасного. Мгновение и оно случилось. Разлетелось осколками, остро впиваясь в каждую клеточку, отдаваясь удовольствием.
Герман немного раздвинул мои бедра, стянул свои боксеры и прикоснулся совершенно по иному. Толкнулся, начиная мучительно медленно продвигаться. Больно было разве что немного. Даже если эта боль, то приятная, на грани наслаждения, а затем и вовсе прошла.
И только он и я. Любовь вокруг нас и в нас.
Любовь — полная первобытного желания, но отнюдь не похоти. Откровенная, но не развратная. Когда головой думать не хочется, а все чувства на поверхности. Лишь когда мы оба упали на кровать, чтобы обессиленными уснуть в объятиях, он сказал:
— Моя мышка. Только моя.
  
Глава 20
 
Герман
Одеяло открывало край ее бедра. Соблазняя, дразня, намекая. Моим глазам можно было порадоваться разве что этому. Мышка спала, укутавшись с головы до пят и уткнувшись мне в шею, и только одна стройная ножка была закинута на меня, выглядывая из-под одеяла. Но я не жаловался. Отнюдь. Я был счастливым засранцем, и каждый раз когда мои глаза косились на её бедро, воспоминания этой ночи проносились перед глазами.
Имело ли смысл говорить о том, что она лучше всех?! Её бы это только опошлило. Она не могла быть лучше, потому что не состояла в списке. Она была единственная и неповторимая в своем роде. Исключительная для меня. Я не мог себя назвать шибко верующим, но сейчас готов был благодарить всех богов за такой подарок.
Её стоны были красноречивее громких заявлений, а в ее глазах был целый океан, в котором я потонул. Как давно ее любил? Возможно, всегда. С первых звуков ее голоса. С первого взгляда. И ровно так же сильно как я ее любил, мне хотелось уничтожить в себе это чувство. Оно поглощало без остатка. Это стало моим роком. Она стала навязчивой идеей. Я пытался избавиться от этого наваждения, забыться в других, но разве чувство это ты забудешь? Не-ет. Оно всегда было и будет там, где стучало мое сердце. Пройти мимо нее и не бросить скупого слова, не коснуться ее — не мог. Пусть это и были до абсурда нелепые шутки и лишь невинные касания. Казалось, я был потерян всю жизнь, и только с ней обрел самого себя. Вместе с ее ответным признанием. Таким откровенным и простым.
Мышка пошевелилась, дернула ногой и сжала пальчики. Замерзла. Как бы ее ножка не была привлекательна, а я все же накрыл ее одеялом. Будущей матери моих детей стоило беречь здоровье. Слишком поспешно? Возможно, но больше я никого не представлял в роли своей лучшей половинки. Да, наши дети определенно будут красивыми, как мама…
— Герман, — пробормотала она, сонно приоткрыв глаз.
Застыв, я напрягся. Дунька могла быть очень непредсказуемой…
— Ты чего не спишь? — поинтересовалась, лениво зевнув, а после потерлась щекой о мое плечо.
Выдохнул. Все хорошо. Мой мышонок не удрал. Не то чтобы я ее отпустил. У нее не было и шанса.
— Я уже говорил, что ты храпишь?! — пошутил. — А еще ты чуть не скинула меня с кровати.
Её глаза расширились, но как только она узрела мою назревающую ухмылку тут же ударила в плечо, бурча себе под нос. Для такой маленькой девчушки у нее был несправедливо сильный удар и пришелся точно на ушиб. Резко вздохнув, сжался. Это было неожиданно… и больно.
— О боже! — взволнованно нависла надо мной. — Я такая идиотка! Прости, — почти плача шмыгнула.
О боли я уже и не помнил, а виной тому были сочные полушария, открывшиеся моему похотливому взору.
Нет. К этому нереально привыкнуть!
— Ой! — пискнула и резко дернула одеяло, прикрывая свою грудь, но открывая кое-что другое уже у меня. Сукин сын был в полной боевой готовности.
 
Нахально приподняв брови, закинул руки за голову, демонстрируя себя во полной, так сказать, красе. Мимо меня не прошел ее беглый взгляд и вспыхнувшие в одночасье щечки.
— Господи, — пробормотала, хлопнув себя ладошкой по лбу. Упала и уткнулась лицом в подушку, застонав.
Мой смех разразился на всю комнату. Отодрал ее, сопротивляющуюся, от подушки, посадил себе между колен.
— Мышка, глупо стесняться, после всего что было, — подмигнул. Она поерзала и несколько сконфуженно кивнула. — Тем более, есть столько вещей о которых я мечтал, — с блаженной улыбкой поведал, — зажимы, плетки, кожа, ошейник, — сжал ее бедро, — м-м-м, как тебе?
Очевидно, что не очень. Кажется, её глаз дернулся, а рот приоткрылся в немом изумлении.
— Нет? — печально вздохнул, притворно расстроившись. — Может хотя бы наручники?
Дунька поняла, что я лишь подшучиваю и закатила глаза. Опустила голову на мою грудь, доверчиво прижалась, вздохнула.
— Белов, ты иногда такой…
— Какой? — проворковал, потершись щекой о её затылок, — прекрасный? Красивый? Сексуальный?
— Пошляк, — брякнула.
— Но, признайся, тебе это нравится, — наглющая рука нашла краешек одеяла, бесстыже скользнула под него, прошлась по ноге, останавливаясь на бедре.
Мышка ахнула.
Нравилось. Конечно, ей нравилось. И когда мои губы ласкали ее шею, и когда язык нескромно скользнул ниже, находя ее грудь, и особенно когда рука медленно поднималась выше положенного. Резко остановившись, втянул воздух. Вдох-выдох. Руку не убрал, но остановился. Я не глупец. Еще одного раунда Дунька не выдержит. Потом. Потом будет много, а сейчас…
Потянул ее вниз, укладываясь на подушки. Мышка скользнула по моему телу. Удобно устроилась на груди, поделилась одеялом и прошлась пальчиками по моей груди.
— Я давно тебя люблю.
Я оцепенел. Давно? Я предполагал, что она испытывала ко мне симпатию, но… любовь?
— Ты был ужасным придурком, — хмыкнула, а я вмиг пожалел о всех гадостях, пакостях, телках.
— Я знаю.
— Почему ты доставал меня?
— Потому что не мог получить, — честно ответил. — Ты даже не реагировала на меня. Молчала и не смотрела даже в мою сторону. Большинство времени я был для тебя пустым местом…
— Это не так! — воспротивилась.
— Но для меня выглядело именно так, — грустно обронил. — Поэтому пытался обратить твое внимание хоть как-то… Ужасно ревновал тебя ко всем, а этот… Федя, — с отвращением выплюнул.
— Он был хороший! — упрямо заявила, а моя кровь вскипела. Даже после того, что было. Даже после того, как заявил на нее права.
— Хороший, — фыркнул, — лопух. Кружил вокруг тебя, как коршун!
— Ты просто ревнуешь, — догадалась она и хихикнула.
— Конечно, — не стал отрицать. — Я очень ревнивый, — добавил, резко перевернулся, подмял ее под себя, не обращая внимание на боль в мышцах. — Поэтому, мышка, любому, кто тебя коснется, грабли оторву, и скажу что так и было, — рыкнул.
Ее глаза расширились. Моргнув, Дунька прикусила губу. Положила руки на мои плечи, нежно сжала.
— А если тебя кто-то… коснется? — с запинкой неуверенно спросила.
— Ты им тоже руки оторвешь? — улыбнулся.
— Нет, — ее глаза сощурились. — Я тебе кое-что оторву.
Рассмеявшись, я поцеловал ее. Крепко, так что аж дух захватило, чтобы не возникло ни малейших сомнений. Она одна. И никого больше не будет.
— Только ты, — оторвавшись, пообещал.
* * *
Утром был самый вкусный завтрак. Пусть и с подгоревшей яичницей, которую мы проворонили, отвлечась на вещи куда более интереснее. Каюсь, Дунька была более ответственна, и даже порывалась вырваться из моих объятий, но у меня были аргументы куда более весомее. В итоге с опухшими губами, которые я кажется затерроризировал, как только получил на это право, с блестящими глазами и довольными моськами мы ели завтрак. Ну, как ели… Мышка сидела на моих коленях, и мы попеременно друг друга кормили. Не далече как месяц назад, я бы покрутил у виска, завидев такие сладкие парочки. Меня они выводили из себя. И сейчас понимал почему… Я им просто завидовал.