Три часа ночи
Конечно же, он был прав. Я поискал отговорку, которая не прозвучала бы по-детски, но не нашел. Так что я молча развернулся и поплелся к себе.
Спустя пятнадцать дней мы полетели в Марсель.
7
Мама с нами не поехала. Она должна была отправиться во Флоренцию и выступить там с докладом на международном конгрессе. Мама сказала, что, если я хочу, вместо Флоренции она полетит с нами в Марсель, но я взрослым тоном ответил, что об этом не может быть и речи, ведь конгресс важен для нее и ей не следует отказываться от участия.
Произнеся эти слова, я тотчас почувствовал облегчение: одна мысль о том, что поездка пройдет по сценарию трехлетней давности, вызывала у меня удушье.
В Марсель мы прилетели вечером. На руках у нас уже была медицинская карта со всеми необходимыми документами: я сдал анализы и сделал электроэнцефалограмму накануне отъезда. На следующее утро мы планировали побывать на приеме у Гасто, а во второй половине дня вернуться домой.
Отель находился в современном, немного безликом здании, но был определенно более комфортабельным, чем тот, где мы останавливались в прошлый приезд. Он располагался недалеко от Ла-Канебьер, самой известной улицы Марселя, которая соединяет буржуазный район Реформ со Старым портом.
Занеся вещи в номер, мы пошли искать заведение, где можно поужинать.
Территория вблизи отеля навевала ассоциации с обычным французским и вообще европейским городом, то есть с местом, где мы могли чувствовать себя спокойно.
Вскоре мы обнаружили, что это впечатление обманчиво. По мере приближения к порту Марсель зримо преобразовывался в североафриканский мегаполис: проститутки и сутенеры на каждом углу, снующие туда-сюда стайки магрибских мальчишек с хищными глазами, под завязку забитые товарами лавчонки, заколоченные досками магазины, пахнущие специями и жареной картошкой рестораны, тенистые кафе, эротические кинотеатры с вызывающими афишами… По пути мы были вынуждены несколько раз обходить лежавших на земле людей или переступать через них — пьяных, обнюхавшихся или просто безнадежно отчаявшихся.
Мы с папой шагали молча, но в каждом из нас нарастало беспокойство. Было уже темно, ощущение неизвестности и опасности усиливалось. Мне хотелось предложить вернуться в отель, но я не осмеливался и не находил нужных слов, боясь, что папа обидится и решит, будто я не верю, что он способен вызволить нас из передряги, в которую мы рисковали угодить в любую минуту.
Подозреваю, в голове отца мелькали похожие мысли, но, как и я, он ничего не сказал. Папа закурил, украдкой поглядывая по сторонам — похоже, опасался, что его любопытство покажется кому-то навязчивым и это может привести к печальным последствиям.
Неожиданно за нашими спинами раздались крики. Обернувшись, мы увидели юркого щуплого юношу-магрибца, перебегавшего дорогу. За ним гнались двое полицейских. Один из них двигался устрашающе, будто игрок в регби, преследовавший противника. Если какой-нибудь прохожий оказывался у него на пути, офицер, не сбавляя скорости, отшвыривал того в сторону. Парнишка несся во все лопатки, но полицейский, несомненно, был превосходным бегуном и методично его догонял.
Сцена разворачивалась на наших глазах в собственном ритме и была исполнена первобытной красоты.
Заключительный этап погони проходил вдоль трамвайных путей, которые выглядели почти как легкоатлетическая дорожка. Наконец полицейский настиг беглеца, сбил его с ног и повалил наземь. Это случилось примерно в пятидесяти ярдах от нас, и я приблизился посмотреть, что будет дальше. Я отчетливо чувствовал, что отец хочет меня остановить, но сдерживается.
Белобрысый офицер, напоминавший скорее немца, чем француза, поднял парнишку с земли, швырнул его на закрытые металлические ставни какого-то магазинчика и принялся обыскивать. Почти сразу же он нашел в кармане магрибца что-то, чего я не мог различить, и жутко разозлился: сунув предмет в карман, полицейский стал выкрикивать непонятные слова и изо всех сил дубасить паренька. Когда второй офицер догнал своего коллегу, вокруг уже собиралась толпа темнокожих людей, глаза которых были полны страха и ненависти.
Полицейские лихорадочно затараторили, первый свел руки задержанного за спиной и защелкнул на них наручники, второй, лысый и костлявый, гаркнул на зевак, которых было уже человек пятнадцать, а то и больше.
— Что он сказал? — спросил я у папы.
— Проваливайте, пока целы.
Но они не двигались, и выражения их лиц становились все суровее. Кто-то что-то выкрикнул, кто-то плюнул в офицеров, которым явно сделалось не по себе. Затем лысый полицейский вытащил пистолет, направил его на собравшихся и снова гаркнул. В его свирепом голосе прозвучали истерические нотки. Люди сделали шаг назад, однако никто из них не убежал.
Мы были метрах в десяти от места стычки. Отец тронул меня за плечо и произнес:
— Идем.
— Подожди, — отозвался я.
Он не настаивал. Полицейский поднял пистолет в воздух и дважды выстрелил. Через несколько мгновений, словно отвечая на зов, завыли сирены. Толпа разлетелась как стая птиц.
Подкатили две машины, из них вышли люди в форме. Мигалки на крышах автомобилей продолжали работать, пульсируя, будто огни светомузыки на дискотеке.
Правонарушителя погрузили в одну из машин, и та, пронзительно вжикнув шинами, умчалась прочь.
Мы вернулись к отелю, зашли в первый попавшийся ресторан и сели за столик. Обслуживание оказалось плохим, еда никудышной. Я хотел обсудить то, что случилось на наших глазах, но понимал: у меня нет ни слов, ни повода заговорить с папой на эту тему.
Осознав собственную беспомощность, я вдруг почувствовал укол сожаления и сильное смущение, словно бы это непроизвольное движение души поставило под угрозу мое самоощущение и статус семейного бунтаря.
Мы легли спать. Я долго ворочался в постели, размышлял над произошедшим, представлял завтрашнюю встречу с доктором и слушал, как отец сопит во сне. Его дыхание напоминало шелест примятых листьев. Время от времени он бормотал что-то бессвязное.
Стоило мне с грустью заключить, что впереди бесконечная ночь, я тотчас заснул, и мои мысли о Гасто плавно перетекли в сновидение о Гасто.
В этом сне доктор держался со мной крайне строго и холодно. Вместе с моей мамой он восседал на диване, стоявшем вовсе не в его кабинете, а в комнате, какой я никогда не видел наяву. Пролистав документы, профессор Гасто объявил, что, к несчастью, все пошло не так, как он надеялся, и что, к несчастью, у меня оказалась отнюдь не легкая форма эпилепсии. Мне придется вернуться к исходному плану лечения, перестать пить газировку и играть в футбол — иными словами, о нормальной жизни я могу даже не мечтать. «А я ведь говорила, не надо тебе играть в футбол!» — горько вздохнула мама.
В следующую секунду я осознал, что папа тоже находится в этой комнате.
Он молча стоял поодаль и вызывал у меня необъяснимую нежность.
8
Прием был назначен на десять.
После завтрака папа расплатился за номер, вызвал такси до больницы и первым вышел на улицу, держа в руках наши два полупустых кожаных чемодана, старых и потертых. Был восемьдесят третий год, чемоданы на колесиках еще не изобрели, хотя сегодня кажется, что они существовали всегда.
По плану отца, мы должны были отправиться в аэропорт прямо из больницы. Возможно, в этом плане имелась доля суеверия, однако основная причина спешки заключалась в том, что на другой день папе предстояло принимать экзамены в университете и он специально организовал нашу поездку так, чтобы не переносить их.
Лето только начиналось, воздух был свежим, дул приятный ветерок.
Город, пестрый и приветливый, так и располагал к прогулкам.
Больница выглядела иначе, нежели в моих воспоминаниях. Главное отличие касалось пациентов, встретившихся на нашем пути. Я не увидел ни одного человека в шлеме или со сломанными зубами. Просто совпадение? Тяжелобольных принимают в другие дни, в другом крыле здания, чтобы те, у кого болезнь протекает без особых осложнений, не впадали в тоску? А может, методы лечения шагнули так далеко вперед, что эпилептические приступы стали менее травматичными?