Блудные братья

Рьюнхокен, Уанкаэ, Са-Одд-Уарайд.
Все было…
Но это эхайны. А значит – все иначе.
– Кьеллом Лгоумаа, третий т'гард Лихлэбр, – проскрипел бритоголовый. – Вы…
– Геакетт Кэкбур! – оборвал его тот. – Нас понимают.
– Понимают? Кто?! – поморщился бритоголовый геакетт (должность, в табели о рангах административных должностей стоявшая чуть ниже супердиректора).
Презрительный взгляд уперся в пленников.
  
– Эти этлауки? – осведомился Кэкбур. – Удивительно. В вашем положении думать о двух паршивых этлауках… – Он сделал небрежную отмашку шляпой.
Его спутники, влажно шурша плащами, двинулись вперед…
Если бы он был один!
Подсечка одному охраннику, тому, что ближе – какой бы он ни был боец, сейчас он не ожидал подвоха от ничтожного этлаука, поскольку все его органы чувств накоротко замкнуты были на незримой дуэли двух патронов. Так что грохнулся бы затылком о каменные плиты как миленький… Попутно забрать оружие и встретить прикладом в челюсть другого, когда он прянет наводить порядок. Приклад тяжелый, забранный в металл, значит – охранник непременно выключится. Или по меньшей мере опешит… После – по обстоятельствам. Например, предоставить сиятельному т'гарду на собственном опыте испытать, что ощущают заложники под оружейным дулом. Разумеется, с поправкой на эхайнский менталитет и темперамент. То есть, для острастки пальнуть в сторону бритоголового. Чтобы воочию убедились в серьезности намерений…
Но он был не один.
Поэтому он продолжал стоять, как баран на бойне (кажется, именно там во времена гастрономического варварства оканчивали свои дни бараны!), и ждал, какие действия последуют за словами.
  
4
 
Ладонь уперлась во что-то мокрое, пронизывающее до костей застарелым каменным холодом. Так и есть: каменный пол, залитый жидкой и отменно вонючей дрянью. Не то для вящего унижения, не то из каких-то недоступных человеческому разуму соображений гигиены… Кто-то из знакомых ксенологов рассказывал нечто похожее про каких-то арахноморфов. Кажется, это был Дилайт, и кажется, дело было на Аэндоре, и самым почетным гостям для отдыха там предлагалось изысканное ложе из жидкого паучьего дерьма. Здесь ни о каком почете и речи не велось. «Вы находитесь на территории Светлой Руки Эхайнора. Ваши права личности ограничены…» Еще бы: другая рука была болезненно вывернута и прикована к такой же промозглой каменной стене средневековой железной цепью. Ну добро, благодарим за гостеприимство и при удобном случае расплатимся соразмерной монетой.
Кратов подобрал под себя ноги и наконец подыскал телу сколько-нибудь удобное положение. В голове снова клубился туман, и это состояние становилось для него уже привычным. Возможно, вскорости он научит свой организм попросту не воспринимать местные наркотики всерьез… Он находился внутри классического «каменного мешка», единственным источником света в котором был тусклый и довольно грязный плафон в углу над столом, а узкая, в ладонь шириной, щель под самыми сводами света практически не давала и служила скорее средством естественной вентиляции. Если напрячь слух, то можно было различить доносящийся оттуда слабый шорох. Из чего следовало, что над Эхайнором, вернее – этим его клочком, – все еще стояла ночь и шел дождь. И очень хотелось надеяться, что это была все еще та самая ночь, а не ночь неделю спустя…
У противоположной стены, такой же ноздреватой и сырой, размещено было изящное, эфемерно хрупкое, словно бы целиком сотканное из золотого, паутинной толщины тростника, и уж никак с мрачным помещением не вязавшееся низенькое сооружение на трогательно изогнутых ножках, в котором с большим трудом можно было опознать письменный столик. В одном углу столика располагался хрустальный письменный прибор в форме аллегорической фигуры с факелом – пишущий инструмент был воткнут фигуре едва ли не в задницу. А всю другую половину этого произведения искусства (полагал ли Эрик Носов, что у эхайнов существует рукодельное искусство?!) занимали отвратительно грубые черные сапоги.
Сапоги принадлежали огромному белобрысому эхайну. Эхайн сидел за столиком, совершенно земным манером закинув на него ноги, и что-то жевал. Это придавало его зверской роже хоть какую-то осмысленность. На бессознательные поначалу попытки Кратова устроиться с удобством он не отреагировал. Но когда тот поднял голову и начал озираться, эхайн моментально ожил, неспешно убрал ноги и придал своей позе необходимую монументальность. На нем был примерно тот же костюм, что и на т'гарде, но без обильного золотого шитья, желтая полоса на брюках была вдвое уже, два аксельбанта небрежно висели вдоль пуза, и нашивка на рукаве выглядела иначе. Да и весь наряд казался основательно поношенным… Посидев немного и поиграв с Кратовым в гляделки, эхайн лихо выплюнул жвачку в дальний угол камеры и энергично вознес широченную ладонь над столешницей со вполне определенным намерением по ней хлопнуть. Кратов зажмурился: его должно было накрыть брызгами от того, что только что было прелестным столиком… В самый последний момент ладонь резко притормозила и опустилась плавно и даже без стука.
– Вы говорите на «эххэге», – не то спросил, не то констатировал, иными словами – проскрежетал он.
– Нет, – сказал Кратов. – Я говорю на «эхойлане».
– Есть различия, – задумчиво промолвил эхайн. – Но ими можно пренебречь.
Эмо-фон его говорил о спокойствии, к которому примешивалась слабая тень тщательно усмиряемой гадливости. «Я ему отвратителен, – подумал Кратов. – Но он должен меня допросить, исполнить свои долг с максимальной эффективностью, и потому утаптывает в себе это отвращение. Великая вещь служебный долг! Как часто именно она позволяет вступить в нормальные переговоры и перекинуть мостки понимания… Хотя вряд ли мне удастся проделать мою работу на сей раз. Передо мной не ксенолог с профессионально расширенной толерантностью и даже не ученый со сколько-нибудь развитым кругозором. Передо мной какой-то мелкий чин военной разведки, то есть самый тупой и злобный представитель самого тупого и злобного сословия. Гиена, которой львы разрешили вкусить от падали. Я вовсе не хочу его этим оскорбить. Я просто пытаюсь профессионально выработать применимую к ситуации линию поведения…»
– Я младший геургут отдела дознания Департамента внешней разведки Юзванд, – назвался эхайн. – Обращаться ко мне можете по имени. Ваше имя мне известно – Константин Кратов. Воинского звания, по нашим сведениям, у вас нет.
Кратов помолчал, прикидывая положение «младшего геургута» в местной табели о рангах. Получалось что-то вроде заведующего сектором…
– У нас нет армии, – сказал он наконец. – А значит, нет и воинских званий. Я ксенолог. Если вам это что-то даст – ксенолог второго класса.
– Мне это ничего не даст, – покачал головой Юзванд. – И мы не верим, что у вас нет армии. Кто же тогда ведет боевые действия против Эхайнора? Призраки?
– Боевые действия?! – удивился Кратов. – Мы не воюем с Эхайнором!
– Плохо, что мы начинаем разговор со лжи. Но у меня нет полномочий развивать эту тему…
– Ладно, – сказал Кратов озадаченно. – Я могу задать вам вопрос?
– Можете. Эхайнор – свободный мир… Но вы не можете непременно рассчитывать на ответ.
– Со мной была женщина. Где она?
Юзванд безмолвствовал не меньше минуты, при этом лицо его сохраняло полную неподвижность и отсутствие следов какой-либо работы мысли. Затем он сказал:
– Вам нужно знать, что она в безопасности.
– Вам тоже нужно кое-что знать, – заявил Кратов раздраженно. – Безопасность и свобода этой женщины – та единственная причина, по которой Федерация планет Солнца может атаковать Эхайнор…
  
– У вас же нет армии, – усмехнулся эхайн, обнажив мощные белые клыки в уголках рта. – И мы знаем цену этого залога. Повторяю: она в безопасности. Тема закрыта. – И он снова проделал захватывающий фокус с ладонью и столиком.
– Прекрасно, – сказал Кратов (он поймал себя на том, что давно и с любопытством следит, разнесет ли Юзванд своими лапами мебель вдребезги, или все обойдется). – Мы закрыли уже две темы. Если так будет продолжаться, скоро мы просто будем сидеть и глупо таращиться друг на друга…