Девятый. Компиляция. Книги 1-6 (СИ)

Не убила. Мало того: ни малейших неприятных ощущений — один позитив. Ни рези, ни боли, ни спазмов — лишь приятная теплота и довольное урчание.
Масло, конечно, пища специфическая — один из наиболее энергетически выгодных продуктов, к тому же легко усваивающийся. Но эти свойства не объясняют, почему я после столь долгого голодания не испытываю неудобств. Или это особенность пищеварительной системы местных жителей, или что-то другое. Возможно, новоприобретенные свойства — после боя у брода во мне много чего изменилось.
  
— Дан, отведайте лучше ветчины. Как вы можете поедать масло без всего — противно ведь. А ветчина отменная.
— Потом: масло для меня сейчас нужнее.
— Зря-зря… А ведь неплохо живут карающие: все свежее и отменное. Странно, что при такой кормежке толстых среди них немного. Желчью, видать, исходят от злобы, вот и не идет пища впрок.
Не обращая внимания на маловразумительную болтовню Конфидуса (тот говорил, не забывая жевать), я прислушивался к своим ощущениям и не мог им нарадоваться. В желудке будто ракета стартовала — огонь, разгораясь в районе пупка, струями распространялся по всему телу. По следам этих струй начинало приятно покалывать — будто каждая клеточка наливалась энергией. Я все еще был усталым, голодным, отупевшим от всего, что пережил, но уже далеко не полумертвым. Пожалуй, даже готовым подраться с тем тюремщиком на равных — не спасла бы его плетка.
Нет, со мной явно что-то не то. Как бы ни было полезно сливочное масло в такой ситуации, но скорости метаболизма оно не увеличивает.
Да какая разница — все, что со мной происходит, к лучшему. Я в этом не сомневаюсь.
Нож прошелся по дереву, подчищая последние крохи. Невероятно: масла было килограмма полтора, и я все это умял!
Самое странное — ничуть не наелся: аппетит разыгрался даже сильнее.
Что там епископ говорил насчет ветчины?
Когда и с ветчиной было покончено, я взялся за кровяную колбасу, а Конфидус начал посматривать косо. Наверное, опять подозревает во мне перерожденного. Плевать, срочно нужна еда, причем много.
Слабосоленое копченое мясо, молоко, паштет из рубленой печени, краюха хлеба с роскошным балыком, еще молоко. Только огурцов для полного счастья не хватает и селедки. И куда только все помещается, — а желудок требует еще и еще. Остановил себя волевым усилием: я так до утра буду жевать, пока в кладовой не останутся голые полки.
— Конфидус, надо хоть немного обмыться и цепи снять.
— За комнатой слуги видел чан для стирки — можно там и помыться. Только сперва одежду найдем, иначе толку от мытья не будет.
Найди одежду не успели — едва выбрались из кухни, как со стороны входных дверей послышался подозрительный лязг. Притихли, епископ поспешно погасил свечу, в тишине отчетливо услышали скрип раскрывающихся створок — и тут же топот множества ног. В коридоре замерцали отблески огня, рядом опять открылась дверь — похоже, та самая, что на замке была. Звон железа, характерные звуки — будто при раздаче оружия.
— Все?
Голос знакомый, мерзкий, заставивший ладони непроизвольно сжаться в кулаки.
Цавус!
— Да, брат, теперь у каждого есть меч и кинжал. Но, может, надо и кольчуги поддеть?
А этот голос незнаком, но не менее мерзок.
— Два колодника обессиленных, без оружия. У стража ноги покалечены к тому же. Зачем вам кольчуги — они только замедлять будут. Отсюда до старых валов надо все осмотреть, да поживее — далеко они не могли уйти. Да смотрите с разбойниками их не перепутайте — тех немало разбежалось из-за тюремных ротозеев! С нами Бог, братья, я буду за вас молиться!
Стук закрывающихся дверей, лязг замка, раздраженный крик Хорька:
— Кло! Старый бездельник! Почему я должен двери закрывать?! Чего молчишь?! Подох там, что ли?! И отчего здесь так воняет?! Дверь в уборную не прикрыл опять?!
Приближающиеся шаги — инквизитор явно направляется в комнату слуги с целью проверки своего печального предположения.
Дойти до конца не успел: из кухни выскользнул Конфидус, замер перед ошеломленным Цавусом:
— Привет, Хорек, давно не виделись.
Сказано было тихо, благожелательным тоном, а вместо точки в предложении епископ уверенно, резко, со знанием дела опустил массивный деревянный черпак на макушку инквизитора.
* * *
Сидя на роскошном кожаном диване, я лениво жевал засахаренные фрукты, запивая их мелкими глотками нежного розового вина. Рядом в кресле устроился епископ — он, позабыв про чревоугодие, с интересом изучал какую-то книгу. Судя по габаритам, это «Война и мир», напечатанная шрифтом для плохо видящих. Под потолком горела люстра на добрых два десятка ароматических свечей. К их аромату все еще примешивался смрад канализации — несмотря на все наши усилия, отмыться дочиста не удалось: здесь баня нужна, а не деревянная лохань с холодной водой. Но с прежней вонью уже не сравнить — жить можно, так что настроение у нас улучшалось с каждой минутой.
Но не у всех присутствующих оно улучшалось: третий участник нашей компании не радовался жизни — скорее наоборот. Да и трудно ей радоваться в его положении. Избавившись от своих цепей (пришлось повредить заточку пары великолепных кинжалов и немного помахать разукрашенным боевым молотом), мы не стали их выбрасывать — заковали беспамятного инквизитора по рукам и ногам, делая это крайне грубо, отчего он заработал несколько ушибов и кровоточащих ран (нас это ничуть не расстроило). Затем, уже когда очнулся, пристроили на стене, в качестве аванса с удовольствием постучали кулаками по лицу и печени, после чего временно оставили в покое — пусть немного поразмышляет над бренностью бытия. Теперь он с трудом ступнями до пола доставал, дышал с болезненным присвистом, непрерывно шмыгал расквашенным носом и косился на нас весьма неодобрительно. Не будь кляпа, небось кричал бы уже во всю глотку, обвиняя нас во всех грехах сразу.
А еще он опасливо косился на зев камина — там, на пылающих дровах, грелись попорченные кинжалы и кочерга, что не могло не наводить на печальные мысли.
Конфидус, покачав головой, сообщил:
— Судя по этим записям, скоро сюда пожалует целая банда имперских инквизиторов — собираются всерьез королевством заняться. Еретиков, мол, слишком много здесь, и чувствуют они себя вольготно. И чернокнижие в пограничье расцвело — сил на все не хватает. А главное, аристократы местные вообще неприкосновенны, хотя по некоторым подвал плачет давно уже. И на попов здешних обижены: в каждом графстве догмы по-своему трактуют, и по всему видать, расколом пахнет, если не пресечь. А пресечь нечем — подмога нужна. Вот и ждут серьезного подкрепления.
— И насколько скоро они здесь появятся? — насторожился я.
— Не знаю. Месяц. Два. Может, больше. Не понять.
— Не страшно — лишь бы не этой ночью. Наш друг Цавус послал всех своих братьев на поиски неких беглых негодяев, так что нам никто не должен помешать до утра.
— Да, это он правильно поступил. Пускай ищут. И еще: Дан, карающие считают, что королевство обречено. Недолго ему держаться осталось: потеря Межгорья — первый признак, следом падет граница, и потеряют весь юг. Вот и торопятся урвать хоть что-нибудь и обеспечить покорность беженцев.
— И что они могут урвать, если королевство погибнет?
— Люди, Дан… люди. Если погань все же победит на границе, многие отсюда уйдут. А это большая выгода, если знать заранее и быть к такому готовым. Деваться-то беженцам некуда, богатств у простого народа больших тоже нет. Можно на землю поставить, закабалить — на чужбине прав у них не будет. А еще — золото: если взяться за аристократов и здешнюю церковь всерьез, то немало можно выдавить. И пусть с королем делиться придется, но изрядный куш все равно достанется. Когда карающие устроили очищение в Карайесе, то из десяти баронов там два-три уцелело, да и то потому, что «добровольно пожертвовали» большие средства ордену. Там, правда, делалось все под присмотром имперской армии, так что развернулись не стесняясь. Здесь вряд ли такое получится, но все равно дело выгодное.