Всё решено: Жизнь без свободы воли

Так что же все эти разновидности наложения вето на поведение за доли секунды до него говорят нам о свободе воли? Естественно, все зависит от того, у кого вы спрашиваете. Находки вроде этой лежат в основе двухуровневой модели, описывающей, как мы якобы управляем своей судьбой, в которую веруют буквально все, от Уильяма Джеймса до многих современных компатибилистов. Первая стадия – «свободная»: мозг, самопроизвольно выбирая среди альтернативных возможностей, решает создать предрасположенность к какому-то действию. Вторая стадия – «волевая»: вы сознательно рассматриваете эту предрасположенность и либо даете ей зеленый свет, либо накладываете на нее вето. Как пишет один из сторонников этой модели, «свобода возникает из творческой и недетерминированной генерации альтернативных возможностей, которые представляются воле для оценки и выбора». Или, по словам Мили, «даже если побуждения нажать [на кнопку] определяются бессознательной активностью мозга, от испытуемых может зависеть, будут они действовать согласно этим побуждениям или нет» {37}. Таким образом «наш мозг» выдвигает предложение, а «мы» его оцениваем; подобный дуализм отбрасывает нас на столетия назад.
  
Возможен и другой вывод: свобода вето выглядит так же подозрительно, как и свобода воли, и по тем же причинам. Ингибирование поведения по своим нейробиологическим характеристикам не сложнее его активации, и более того: система межнейронных связей мозга в обоих случаях использует одни и те же компоненты. Например, иногда мозг делает что-то, активируя нейрон X, а иногда – тормозя нейрон, который тормозит нейрон X. Называть первое «свободой воли», а второе – «свободой вето» одинаково неоправданно. Это напоминает задачку из главы 1 – отыскать нейрон, который инициировал бы некое действие, не подвергаясь влиянию других нейронов или каких-либо предшествующих биологических событий. Здесь же задача состоит в том, чтобы найти нейрон, который столь же самостоятельно предотвращал бы действие. Не существует нейронов ни со свободой воли, ни со свободой вето.
К какому выводу мы можем прийти, проанализировав эти дискуссии? Сторонники Либета убеждены: исследования показывают, что наш мозг решает совершить действие еще до того, как мы подумаем, что сделали это свободно и сознательно. Но, принимая во внимание высказанную критику, думаю, что единственный вывод, к которому можно здесь прийти, следующий: в некоторых весьма искусственных условиях определенные показатели работы мозга с умеренной вероятностью позволяют предсказать последующее поведение. Свобода воли, я полагаю, переживет учение Либета. Но я по-прежнему считаю, что вся эта дискуссия целиком не имеет к делу ни малейшего отношения.
НА СЛУЧАЙ, ЕСЛИ ВСЕ ЭТО КАЖЕТСЯ ВАМ СЛИШКОМ ЗАУМНЫМ
Споры вокруг экспериментов Либета и его последователей можно свести к вопросу о намерении: когда мы сознательно решаем, что намерены что-то сделать, начала ли уже нервная система действовать в соответствии с этим намерением, и если да, что это значит?
Похожий вопрос имеет огромное значение в одной из тех сфер, где дебаты вокруг свободы воли влекут за собой самые серьезные последствия – в зале суда. Был ли у правонарушителя умысел – то есть намерение – совершить преступное деяние?
Я здесь не фантазирую о судьях в париках, рассуждающих о потенциале готовности какого-нибудь маргинала. Напротив, вопросы, определяющие «умысел», сводятся к следующему: мог ли обвиняемый предвидеть без особых сомнений, какими будут последствия его действия или бездействия, и был ли он согласен с таким исходом. С этой точки зрения, если подобное намерение отсутствовало, человек не должен быть осужден за преступление.
Естественно, это ставит непростые вопросы. Если, например, подозреваемый намеревался выстрелить в кого-то, но промахнулся, стоит ли считать его преступление менее тяжким, чем если бы он попал точно в цель? Должно ли пьяное вождение считаться меньшим проступком, если вам повезло и вы не убили пешехода, чем если бы убили (этот вопрос оксфордский философ Нил Леви исследовал с помощью концепции «моральной удачи»)? {38}
Еще один нюанс: в юриспруденции различают общий и специальный умысел. В первом случае речь идет о намерении совершить преступление, а во втором – о намерении не только совершить преступление, но и добиться конкретных последствий; обвинение в последнем случае, безусловно, более серьезное, чем в первом.
Еще одна проблема, которая может встать перед присяжными, – решить, действовал ли человек умышленно из страха или из гнева, причем страх (особенно если он обоснован) считается смягчающим обстоятельством; поверьте мне, если бы присяжные набирались из нейробиологов, они бы спорили до бесконечности, какая эмоция имела место. А если кто-то задумал совершить одно преступление, но вместо этого случайно совершил какое-то другое?
Вопрос, важность которого очевидна: задолго ли до поступка сложилось намерение. Это вопрос предумышленности, разницы между, скажем, преступлением, совершенным в порыве страсти, где умысел отстоит от действия на какие-то миллисекунды, и давно спланированным действием. С юридической точки зрения, честно говоря, неясно, как долго нужно размышлять над задуманным поступком, чтобы он считался предумышленным. В качестве примера такой неясности можно рассказать, как я выступал в качестве эксперта на судебном процессе, где все вертелось вокруг вопроса, достаточно ли восьми секунд (зафиксированных камерой видеонаблюдения) для того, чтобы человек, находящийся в опасных для жизни обстоятельствах, мог замыслить убийство. (Мои две копейки заключались в том, что в таких условиях восьми секунд мозгу недостаточно не только для того, чтобы что-то замыслить, но и для того, чтобы в принципе осознать происходящее, а концепция свободы воли к делу не относится; присяжные с этим дружно не согласились.)
А есть еще вопросы, крайне важные для судов над военными преступниками. Какой должна быть угроза, чтобы злодеяние считалось совершенным по принуждению? А если человек соглашается совершить преступление, зная, что, если откажется, кто-то другой сделает это за него – в ту же минуту и с еще большей жестокостью? А если пойти еще дальше: как нужно поступить с человеком, который сознательно решил совершить преступление, зная, что, если он передумает, его все равно заставят это сделать? [33] {39}
На этот момент у нас, похоже, имеются два совершенно разных подхода к осмыслению субъектности и ответственности: подход ученых, спорящих о дополнительной моторной области мозга на конференциях по нейрофилософии, а также подход прокуроров и адвокатов, состязающихся в залах суда. И все же у них есть нечто общее, что потенциально может нанести удар по скептицизму в отношении свободы воли:
Предположим, что наше ощущение сознательного решения на самом деле не следует за потенциалом готовности, что активность в ДМО, префронтальной коре, теменной коре и так далее позволяет предсказать поведение лишь в некоторой степени и только в таких ситуациях, как нажатие на кнопку. На основании этого никак нельзя утверждать, что свобода воли умерла.
 
Теперь предположим, что обвиняемый говорит: «Это сделал я. Я знал, что мог бы поступить иначе, но замыслил поступить так, как поступил, и спланировал все заранее. Я не только знал, что в результате моих действий могло случиться Х, я хотел, чтобы это произошло». Попробуйте-ка теперь убедить кого-нибудь, что у обвиняемого нет свободы воли.
 
Однако смысл этой главы в том, что, даже если одна из этих выкладок или обе сразу верны, я все равно считаю: свободы воли не существует. Чтобы понять почему, пора провести мысленный эксперимент в стиле Либета.
КОНЕЦ СВОБОДЫ ВОЛИ В ТЕНИ НАМЕРЕНИЯ