Меж двух орлов (СИ)

– Ой, да. – смущенно улыбалась Нетта. – У меня молоко как поперло… Если б не бабушка Мина, не знаю, что бы и делала. Уж она со мной повозилась…
– А почему бабушка Мина с нами не пошла? – Спросила Мирослава о том, что тревожило ее еще с первого вечера в скрытке.
– Она всегда с воями остается. – Нетта пожала плечами, будто речь шла о чем-то само собой разумеющемся. Говорит, слишком стара, чтобы бояться.
Мирослава кивнула, принимая ответ. По ее разумению, в скрытке прятались пара таких, которым бабка Мина в дочери годилась. Но что она знает о ядзвинских знахарках? Может, им их боги каждую весну частичку молодости возвращают? Или еще что. А, может, просто добрая знахарка так отмахивалась ото всяких доброхотов, не желая разжевывать каждому, насколько важно вовремя промыть и перевязать рану. Самим-то воям, как всегда, недосуг.
Все эти дни Мирослава почти не видела ни Скирмута, ни Сколоменда. Да и Боруту – не часто, только когда забегал ненадолго перехватить кусок хлеба с мясом. Да еще тогда, в первый вечер. Тогда они, дождавшись, пока распаренные Нетта со Скирмутом уйдут к себе, от души напарились в баньке, выгоняя из тела болотный холод, чужую ненависть и, возможно, саму смерть.
Тогда, не забыв поблагодарить гостеприимного банника, Борута нес на руках сонную Мирославу,
Нес так легко, словно и не было за спиной бессонных ночей и тяжелых боев.
– Пусти, я сама идти могу. – Вяло отнекивалась Мирося, продолжая прижиматься к широкой груди. – Устал ведь…
– С тобой, ясколочко моя, я об усталости забываю. – Жарко шептал ей в волосы Борута. – Как тебя поймаю, словно крылья за спиной вырастают…
Но, как оно наступает после любой ночи, наступило утро. И Борута убежал по своим, мужским делам, а Мирослава осталась заниматься своими, женскими. В отличие от Ятвежи Новой, которую особо некому было оборонять (точнее, оборонять там пока было особо нечего, как, походя, пояснил Небр), старая Ятвежь особо не пострадала. Но разбросанное поспешными сборами добро требовало хозяйской руки. Напуганная скотина – ласки и пригляда. Брошенная работа – времени и рук.
В первый момент Мирослава была так рада, вновь видя знакомые лица, что могла только радоваться. Все живы: и ее Борута, и вечно угрюмый Скирмут, и могучий Зубрович, и красавец Небр. И даже вечный балагур Пьестила чуть ли не прилюдно милуется со своей Рутой, которая, кажется, все слезы выплакала в болотной скрытке.
Потом, когда схлынула первая радость, оказалось, что не одна женщина надела вдовий платок.
Сколоменд распорядился сначала позаботиться о живых. Да и покойных надлежало провожать к предкам достойно, а не впопыхах. Поэтому, павших воинов Сколоменд велел собрать в святилище. Сам он, сменяемый Борутой и парой старейшин, постоянно был там. Что происходило в самом святилище, Мирослава не знала. А спрашивать или заглядывать побоялась, не желая обижать ядзвинов.  Только поглядывала порой на дымок, днем и ночью поднимающийся над святилищем.
Борута, отбыв в святилище свой черед, потом долго и упорно парился в бане, разводя самый сильный жар. И Мирославу с собой не звал. Казалось, не хотел марать ее соприкосновением со смертью. Или, наоборот, боялся привлечь к ней лишнее внимание.
В день похорон жалобные песни раздавались по всему селу. Мужчины собрали прямо посреди села, между курганов, большое кострище. На самом верху установили помост, который заботливо застлали самым лучшим полотном. Полотно это собирали женщины по всему селу, как последние дары для защитников. Потом из святилища вынесли тела погибших. Каждого из них у порога встречали жены, матери или невесты и сопровождали до помоста жалобным плачем с причитаниями.
Потом женщины отступились, а обряд продолжили воины. По знаку Сколоменда Скирмут со старейшиной Слином завели на помост белого жеребца. Тот, учуяв смерть, начал вырываться и бить копытами. Однако, руки воинов оказались сильнее, а Сколоменд, несмотря на возраст, – проворнее. Один удар бронзовым мечом, и горячая конская кровь брызнула вокруг, щедро орошая погребальный помост.
 
Коня уложили в ногах покойных. Туда же поставили подношения – чаши с медом, дзбаны с пивом – все, что может порадовать души воинов в дальней дороге к предкам. Напоследок все это обложили соломой и, подожгли. Политые душистой сосновой смолой дрова вспыхнули мгновенно. Высокое пламя взметнулось, закрывая помост от провожающих. Над поляной снова взметнулся женский плач, перекрывая и пение Сколоменда, и треск костра.
Но вот к старейшине Сколоменду подошел старейшина Слин – один из тех, кто держал сторону Сколоменда, когда дело касалось пущан. Более молодой голос добавился, с каждым новым воззванием к богам набирая силу. Один за другим подходили старейшины, вплетая свой голос в общий хор. Последним свой голос добавил Борута, который был пусть пока и не старейшиной, но одним из лучших воинов, к тому же, волхвом.
Постепенно хор мужских голосов заглушил женские рыдания. Или женщины, следуя древнему обычаю, притихли? Один за другим воины начали обходить костер, бросая в пламя последние подарки товарищам.
Дальше Мирослава смотреть не смогла. Запах паленого волоса и мяса перекрыл все вокруг и она, зажав рот рукой, опрометью кинулась с площади. Заскочив за ближайший амбар, Мирослава схватилась рукой за стену, чтобы не упасть. Сил думать о том, как ее уход истолкуют окружающие, не было. Их хватало только на то, чтобы отчаянно цепляться рукой за стену, под которой Мирославу выворачивало наизнанку.
Постояв немного, Мирося сделала несколько шагов в направлении дома, но тут очередным порывом ветра снова донесло запах костра, и желудок опять скрутило в болезненном спазме.
– А ты чего ж не сказала, что тяжелая? – Женщина возникла, словно из ниоткуда, ловко подхватывая Миросю под локоток. – А ну, пойдем-ка, молодица, пойдем отсюда. Нечего тебе около могилы делать. Придет еще твое время Врата открывать…
Мирослава еле переставляла ноги, то и дело останавливаясь, так как тело пыталось вытолкнуть даже ту пищу, о которой его хозяйка давно уже забыла. А нежданная помощница продолжала строго выговаривать.
– Я еще Боруте твоему жару задам! Додумался тоже, бабу в тяжести к погребальному костру потащить! Хорошо, что вовремя тебя скрутило, а то как бы беды не вышло…
– Да не знал он. – Попыталась заступиться за мужа Мирослава. – Я и сама не знала.
– О-ой, дурная молодица! – Женщина покачала головой. – Пойдем, будем тебя травками отпаивать.
– А может, я домой. Вы… – Мирослава замешкалась, пытаясь вспомнить имя женщины, но вспоминалось с трудом.
– Гривда я. – Улыбнулась женщина, качая головой. – Гривда Зуброва. Небрушка Зубрович – сынок мой старшенький. Эк тебя приложило, деточка. Ну, куда ты домой пойдешь? Твои-то все сейчас у костра. И Мина тоже там. Пойдем, пусть они ребят как полагается проводят. А мы с тобой травками побалуемся.
Речь женщины звучала, словно ручеек, и Мирославу постепенно отпускало. А, может, это просто ветер так повернул. Добротное ядзвинское подворье встретило хозяйку и гостью порядком. От былых поспешных сборов не осталось и следа.
Увидев входящих, на порог дома выскочила молодая женщина в наметке и кинулась навстречу.
– Мамо? Мирославо? Случилось чего?
Под широкой рубахой отчетливо выделялся округлый животик. Мирослава вспомнила, что эта молодица в скрытке постоянно держалась Вигры. Видно, обе были добрыми подругами. В голове немного прояснилось и Мирося вспомнила имя.
– Голда?
– О, очухалась! – Обрадовалась пани Гривда. Точно, Голда это, невестушка моя младшая. А старшенькой все нет как нет. Ходит Небрушко мой неприкаянным. Уже и Борута женился, и Небр… А мой-то Зубрович, он их обоих постарше будет. – и, уже обращаясь к невестке. – Голдонько, взвару травяного нам подай. Из того, что старая Мина для тебя собирала. Не видишь разве, совсем молодицу скрутило.
– Ой-йей! – Голда взвизгнула радостно. Порывисто схватила Миросю за руки и, пожав их, резво метнулась к дому. Видно было, что молодица старается ходить степенно, но то и дело срывается на бег.