Меж двух орлов (СИ)
– А в Янову ночь, – негромким шепотом, словно боясь быть подслушанной, рассказывала нянька, – выходят они на ловы. И не на красного зверя, нет, девки им надобны. Молоденькие совсем, которые еще и первого года не отдевовали….
– Зачем? – Мирося увлеченная рассказом, сама не заметила, как спросила вслух.
– Дура, да? – Огрызнулась Марыля, недовольная тем, что Миросин вопрос разрушил очарование таинственности.
– Марыля! – Одернула старшую дочь пани Малгожата, ласково глядя на младшенькую. Ну дите дитем же! А Януш все туда же, заладил: «замуж» да «замуж».
– Сама дура! – Мирослава вспыхнула, поняв, насколько глупо прозвучал ее вопрос. – Я говорю, молоденькие такие – зачем? В остальном-то все понятно.
– А молоденькая душа – безгрешная, – нянька не дала себя сбить с мысли и продолжала байку все так же негромко. – Безгрешная душа – она ведь для них самая сладкая, слаще меда!
– Ой, – теперь не сдержалась Зося, – да разве ж они людей едят?!
– Едят – не едят… – Нянька неопределенно пожала плечами. – А только как пойдет девка в Янову ночь с ядзвином, никто ее больше не увидит: ни татка, ни мамка, ни подруженьки… Говорят, уклад у них такой, каждую Янову ночь девицу в жертву поганским богам приносить. А своих-то жалко. Вот и рыщут по свету, ищут душеньки доверчивые…
– Да разве ж так бывает? – усомнилась пани Малгожата, – чтобы родители дитя да на путь истинный не наставили? Пропадают люди в Пуще, всяко бывает. Но ежели бы вспомнил кто, что дивчину пропавшую ядзвин из хоровода уводил, разве спустили бы окаянному?
– А никто ж не знает, что то – ядзвин. – Не сдавалась нянька. – на вид – хлопец молодой, может, даже шляхтычкакой, из проезжих. Говорит по-нашему, одет в нарядную свитку… Девка молодая, небось, и не думает, что нечистому в руки отдается.
– Что, и совсем-совсем никак не отличишь их? – Мирославе стало прямо интересно. Неужели загадочные соседи – ядзвины – могут вот так просто ходить посреди пущан, и никто не догадается? Она видела ядзвинов, когда отец прошлой зимой брал их на ярмарку в грод. Выглядели они, действительно, как обычные люди. Но и одежда и говор – все выдавало в них чужаков.
– Если не захочет поганин, не отличишь. – Утвердительно кивнула нянька. – А только есть один способ, если приглядеться. Ядзвин, он всегда на одну ногу чуть прихрамывает. И купаться со всеми никогда не полезет, чтобы сапог не снимать. Потому что в сапогах у него только одна нога!
– Так они что же, калеки все? – Переспросила, не поняв, невестка Зося. – Одноногими рождаются?
– Это плата их богам поганским за защиту. – Подтвердила нянька знающе. – Рождается хлопчик ядзвинский, как все дети, с двумя ножками. А как вместо храма отнесут его родители на ночь на их капище, так наутро у него уже только одна нога. А вместо другой – копыто!
– Ох! – Молодые панны не сдержались, а пани Малгожата нахмурилась.
– Хватит тебе, нянюшка, детей пугать. Неровен час, молоко у Зоси со страху перегорит. Да и то, приданое надо с легким сердцем готовить. Давайте лучше сказку послушаем, про птиц волшебных.
Мирославе не хотелось детской сказки. Судя по виду, Марыля тоже охотнее послушала бы страшную сказку про ядзвинов. Но с матерью спорить не приходилось, так что оставалось только вздохнуть и молча прокладывать очередной стежок.
Поздно вечером, когда девушки остались в своей светелке одни, Мирослава снова долго не могла уснуть. Нянькины слова никак не шли из головы. И верилось, и не верилось, что такое бывает в жизни. С одной стороны, погане – разве можно ожидать от ни чего-нибудь хорошего? С другой – да разве отец допустил бы такое непотребство на границах своих земель?! И другие шляхтычи, разве стали торговать бы с ядзвинами, покупать у них товар и продавать свое? Не верится.
– Мироська! Мироська! Спишь? – Громкий шепот сестры разогнал раздумья.
– Нет, так только, задумалась.
– О ядзвинах? Тоже думаешь, правду ли нянька рассказала? Про девиц, копыта и все такое.
– Не знаю. Марысю, ну ты сама посуди, мы же на самой границе сидим, а девки со двора не пропадают.
– У нас не пропадают, а где-то – пропадают, – резонно заметила Марыся. – Мне больше вот что интересно, они их в жертву приносят до того как, или после?
– После чего? – переспросила Мирослава, не поняв.
– Ну вот, опять! – Возмутилась сестра. – Правду мать говорит, скоро шестнадцать, а ты – дите дитем. После того, как попользуют, само собой.
– Так а зачем им тогда девицу сманивать, если их богам все равно? – Мирося на миг задумалась, но тут же фыркнула. – Спи, Марыська! Вот в ком отец не ошибся, так это в тебе. Замуж тебе пора, а то все мысли вокруг непотребства какого-нибудь крутятся.
– А тебе самой разве не интересно?
– Да ну, я если еще о таком думать буду, вообще не усну. Хватит мне нянькиных сказок, свои придумывать не хочу.
Завернувшись назло сестре поплотнее в одеяло, Мирося сделала вид что спит. Марылька, поворочавшись немного, уснула. Слышно было, как она по-детски сопит носом. А к Мирославе сон не шел. Каждый раз, когда глаза сами начинали закрываться, перед глазами стояла картина летних хороводов. Казалось, закрой глаза, и чужие руки потянутся к тебе, чтобы вырвать из круга подружек, умчать незнамо куда…
Перед самым рассветом Мирося наконец-то не выдержала и встала с постели. В щелочку между ставнями пробивался свет. Значит, рассвет уже скоро. Не удержавшись, Мирося выглянула через щелочку во двор и увидела братьев, собирающих удочки.
– Гжесю! Гже-есю! – Мирослава высунула голову из окна и помахала брату. – Подождите, я сейчас спущусь.
И, не давая брату времени возразить, скрылась в окне. Она уже не слышала, как Лукашик – младший брат – недовольно проворчал.
– Ну во-от, жди теперь ее. Весь клев упустим. И вообще, Гжесю, зачем мы ее с собой тащим? Уже и не порыбачить спокойно, без баб.
– Э-эх, ты! – Старший брат со смехом взъерошил подростку непокорный чуб. – Подожди, поотдает отец замуж наших паненок, сам еще заскучаешь.
– Я? За Мироськой? Ни в жизнь!
– Ну, ладно, ты не заскучаешь, она – заскучает. Родит и будет, как моя Зоська, ко двору привязана до тех пор, пока дите молоко сосет. Пусть потешится, пока еще можно.
На этом разговор прервался под недовольное сопение Лушкаша и радостный смех Мироси, сбегающей с крыльца. Гжегош тоже улыбнулся, глядя, как сестричка пытается одновременно застегнуть на груди телогрейку и расчесать пальцами белокурые косы. Смешная она, их Мироська. И совсем еще девчонка. Может, и прав отец, выбирая такой взрослого и сильного мужа. Но тяжко придется девочке в новой семье.
А, может, наоборот, только их Мирослава в своей привычке ставить окружающий мир с ног на голову и сможет прижиться в новой семье. Марылька – настоящая панна – начала бы реветь, услышь она только имя жениха. И к венцу шла бы с красным носом и опухшая от слез. А этой – все нипочем. Вчера плакала, что отец замуж отдавать собрался, а сегодня уже хохочет, тайком сбегая на раннюю рыбалку.
– Пошли уже, чудо. – Ласково подогнал Гжегош Мирославу. – Я твою любимую удочку взял, с хорошим уловом вернемся.
– Опять ухи наварим! – Обрадовалась Мирослава, которая очень любила наваристую пряную уху.
– Отец велел коптить побольше, – возразил старший брат. – Но, если клев и правда хороший будет, тогда и уху.
– Опять рыба. – Лукаш поморщился. – Третьего ж дня рыбу ели.
– Можешь не есть, – Грегож пожал плечами. – Мяса так и так не получишь, пятница сегодня. Хочешь, попрошу мать оставить тебе котелок пустой юшки? Скажу, во славу Творца похлебать хочешь.
– Дурак, да? – Обиделся Лукаш. И тут же получил хлесткого подзатыльника.
– Та не заговаривайся, малой, когда со старшим братом говоришь!
В лесу некоторое время шли молча. Пуща не любит слишком шумных, особенно по весне. Поэтому по узкой тропке шли, думая каждый о своем. Думы Грегоша явно были о чем-то невеселом, потому что он время от времени хмурился и качал головой. Лукаш все еще дулся, обиженно поглядывая то на брата, то на сестру. А Мирослава просто слушала лес.