Меж двух орлов (СИ)
В общем, не обижайся, пан Ромеро, но мне ты без надобности. Отошлю тебя с оказией пану каштеляну, пусть он рассуждает.
– Тата! – Не выдержав, возмутился Гжегош. – Вы, тата, всегда были мастер складно слово сказать. А того, как я ему это все переводить буду, и не подумали.
– Не мое это дело, о таком думать. Мое дело было храмовнику за вашу науку платить и с тебя за лень спрашивать. И, по всему видно, с тебя хорошо спрашивал, а Лукашика жалел сильно. Ничего, – пан Януш погрозил младшему сыну, – не поздно еще нагнать.
На том пан Януш посчитал разговор оконченным. Пленника-гостя проводили в покой повыше. «Чтобы дурная мысль в голову не пришла, ночью из окна прыгать» – пояснил пан Януш в ответ на вопросительный взгляд пани Малгожаты.
– Не обессудь, пан Ромеро, – извинился он перед чужоземцем, – мы гостей не ждали. Так что чем богаты… – и собственноручно задвинул за гостем тяжелый засов на двери.
***– Мироська, ты видела, какие у него глаза?! – Зашептала Марыля, стоило сестрам остаться вечером в их светелке вдвоем. – Чисто тебе вишни!
– Глаза как глаза, – не согласилась Мирослава. – Ничего так, конечно, но мелковат. Их там что, правда не кормят, что ли? Гжесю та рубашка еще перед свадьбой в плечах тесновата была…
– Не всем же такими богатырями быть, как твой ядзвин, – Непонятно с чего обиделась сестра. – А Ясновский, между прочим, ненамного больше.
– Лукаш подрастет, не хуже нашего Гжеся будет. А этот так и останется мелким. – Не соглашалась Мирослава. Ей пленник почему-то совсем не понравился. Вроде, вел себя пристойно, молился истово, радовался искреннее, что не к поганам попал… Но был он весь какой-то чужой.
Ядзвин Борута, и тот казался ближе. Может, из-за непонятного говора, может, из-за того, что был он весь такой, словно закопченный. По манерам видно, что шляхтыч, а вид загорелый, словно у хлопа, что день и ночь под солнцем поле пашет…
– Вот и шла бы за своего Лукаша! – В сердцах воскликнула Марыля и привычно попыталась стукнуть сестру подушкой.
– Да я бы пошла, кабы меня за него сговорили. – Кротко ответила Мирослава, тем не менее, ловко уворачиваясь и перехватывая подушку сестры. – Но за Лукаша сговорили тебя, а меня – вообще за ядзвина. И не пойму я, чего ты дерешься?
– Ничего. Так, просто. Отдай подушку! – Марыля немного поборолась, пытаясь отвоевать свою подушку. А когда Мирослава сдалась, старшая сестра отвернулась к стенке и сделала вид, что засыпает.
– Дурная ты, Марысько… – Мирося вздохнула и попыталась уснуть.
Сон не шел. В голове все крутился вчерашний рассказ отца о том, как Борута помог оборонить Соколув. И как искренне тревожился о том, чтобы с ними ничего не случилось. Почему-то сейчас именно ядзвин, а не этот пан Ромеро в драных штанах, казался Мирославе настоящим рыцарем. Даже вон Марылька завидует, глупая.
Хотя, чему тут завидовать? У Ясновского все просто и понятно: и дом, и хозяйство. И сам Лукаш. А как-то будет у ядзвинов? Надо будет хоть отца расспросить, что ли. А то она все выспрашивала, зачем да зачем ему эта свадьба понадобилась. Ну, узнала, и что? А спрашивать надо было, что ей после этой свадьбы делать. Как ядзвины живут, что едят… татка же был в Ятвежи, должен знать.
Несколько последующих дней в Соклоуве было весело. Чужоземный рыцарь, который никак не соглашался признать себя пленником пана Януша, сидел взаперти в своем покое и целыми днями пел песни своей отчизны.
– До чего ж жалостно поет! – качала головой пани Малгожата, приоткрыв окно светелки, чтобы лучше слышать. Шилось под эти песни действительно легко. Голос у парня был хороший, да и песни лились, словно полноводная река. Порой Соколувские запевали сами, и тогда пленник умолкал, прислушиваясь к чужим мелодиям.
В общем, никто дона Ромеро не обижал, но и воли особой ему не давали. Держали под замком, но в покоях, а не в пивнице. На завтрак, обед и ужин сажали за общий стол. В воскресный день даже взяли с собой в храм.
В святыне пленник оживился. Долго молился, потом так же долго лопотал с храмовником на языке храмовых книг. Гжегош сперва пробовал прислушиваться, но потом только махнул рукой. Слишком быстро. Впрочем, пан Януш особо и не тревожился. Потому что если уж даже от храмовника пакостей ожидать, то кому тогда честный шляхтыч верить может?
Всю дорогу обратно Марыся мучила брата, заставляя его все время ехать около брички и задавать дону Ромеро все новые и новые вопросы: о нем, о его семье, о его Отчизне. Пленник-гость рассказывал охотно и его большие темно-карие глаза прямо светились при этом. Глядя на эти глаза Мирослава вспомнила, как Марыля сегодня из-за пришлого чуть не поцапалась с Зосей.
– А что это ты, Зосенька, дитя с собо не берешь? – Встревожилась утром хозяйка дома, видя, что невестка сходит с крыльца без няньки. – И в общий зал вчера не выносила. Не заболел ли малыш?
– Да нет, мамо, все с ним в порядке, хвала Творцу. – В привычной своей кроткой манере отвечала Зося. – Только решила поберечь пока дитя от чужих глаз. Тем более, таких. Мало ли…
– Ну и ладно. – Не стала настаивать пани Малгожата. – Береженого Творец бережет.
–Эх ты-ы, Зоська! – Разочарованно протянула тогда Марыля. –
– Как других поучать, так такая набожная. А как на верного Творцу рыцаря напраслину возводить, так первая.
– А кто их, чужеземцев, знает. Притащит еще какую заразу. – Зося пожала плечами и прошла к брычке, в которую ей по старшинству надлежало усаживаться сразу после свекрови.
– Цыц, Марысько! – Строго одернула дочь пани Малгожата. Допускать ссору на глазах у посторонних она была не намерена.
И вот теперь Марылька, явно Зосе назло, вовсю пускала глазами чертиков в сторону дона Ромеро. Тот же, в свою очередь, отвечал не менее пылкими взглядами, то и дело картинно вздыхая. Все это очень не нравилось Миросе, которая уже предчувствовала, что дома все закончится грозой. И хорошо, если достанется одной Марыське.
Так все и случилось. Не успели пахолки увести пана Ромеро наверх, как пан Януш выгнал слуг и достаточно крепко схватил Марылю за ухо.
– Ой, тату! – Пискнула она, привставая на цыпочки.
– Что, «тату»? Ты, поганка такая, мне стыду натворила сегодня! Где это видано, чтобы просватанная невеста себя как девка гулящая вела?!
– Татусю! – Снова попыталась возмутиться Марыля, но отцовские пальцы ухо держали крепко.
– Что, «татусю»? Ты чего себе удумала? Счастье твое, что в святыне не додумалась прилюдно хвостом крутить. Лукаше, подай мне хворостину!
– Тату! – Марыля взвизгнула уже не для виду, а на самом деле испуганно.
– Татусю! – Видя, что дело плохо, повисла на отцовской руке и Мирося. – Татусеньку, да она и ж словом с ним не перемолвилась! Только через Гжеся. Ну, не сердитесь, татусю! Нам же интересно, как там у чужоземцев все устроено…
– Кыш! – Пан Януш отмахнулся было от Мироси, но потом сплюнул и отпустил и Марысю тоже. – Интересно вам всем, матери, вон, может, тоже интересно. Только одни умеют держать рот на замке и слушать, а другие – хвостом крутят почем зря. Марш в свой покой, и чтобы я вас обеих не видел, пока чужеземец к каштеляну не отправится!
Вечером к ужину сестер не позвали. Пани Малгожата сама принесла дочкам хлеба и крынку кислого молока, «на закуску» еще раз строго отчитав ослушниц.
– Стыдобища! – Сурово нахмурив брови, качала головой пани Малгожата. – Да разве ж этому я вас учила? И ты, Миросю, нашла время отцу перечить! Ничего бы Марыське не сталось, поучил бы отец немножко, небось, не облезла бы. Отца бы пожалели, бесстыдницы! Мало ему забот, еще дочек непутевых наставлять!
Марылька сидела на постели, отвернувшись к стене, ни дать ни взять, королева на троне. Мирося некоторое время внимательно смотрела на сестру, а потом пожала плечами и начала разбирать свою постель. Ужинать без сестры не хотелось, а та не подавала виду, что успела с завтрака изрядно проголодаться.
– Ну что смотришь?! – Не выдержала наконец-то Марыля, поворачиваясь к сестре. – Тоже учить будешь?