Ты мой закат, ты мой рассвет (СИ)

— Только попробуй передумать, мужчина.
  
Глава сорок девятая: Антон
 
Пока мы едем в больницу, и я нарушаю все возможные правила дорожного движения, набираю номер врача моего Очкарика. Он дал его на случай «осложнений», и тогда я был уверен, что мне не придется им воспользоваться.
А когда в три часа ночи доктор неожиданно быстро отвечает, я понимаю, что был очень наивным, полагая, что даже сложная беременность моей жены пройдет без больших рисков, и рожать мы приедем в положенный срок. Возможно даже вдвоем.
Никогда об этом не задумывался, а сейчас, отвечая на вопросы на том конце связи, почему-то кажется, что я бы не оставил мою бледную замороченную писательницу одну. Нашел бы способ - пусть и угрозами - остаться с ней до конца. Просто держал бы за руку, чтобы, когда ей будет очень больно или очень страшно, она чувствовала меня рядом.
Когда я привожу Очкарик к медицинскому центру, нас уже встречают медсестры с носилками. Я не отдаю ее. Как дурак, беру на руки и сам несу по длинному коридору, заполненному очень ярким резким светом, как будто нарочно включили каждую лампу и каждый светильник.
Йени очень бледная.
Еле дышит - и ее грудь то медленно поднимается, то как-то резко обессиленно опадает.
Доктор, с которым я как будто только что говорил по телефону, становится у меня на пути. Находит слова, чтобы я все-таки передал жену в руки медсестрам. Тормозит меня, когда ноги сами несут следом.
— Антон, пожалуйста... Постарайтесь меня услышать.
Я почему-то больше не могу дышать носом - только, как рыба без воды, хватаю воздух открытым ртом.
Эта пауза в голосе доктора... Слишком долгая и слишком тяжелая.
— Вы с самого начала знали, что беременность очень тяжелая. Я боялся, что что-то подобное может случиться, хоть пока не знаю, в чем причина. Но вы должны понимать: может так случиться, что мы не сможем спасти и мать, и ребенка. И я буду действовать исходя из...
— Нет, - перебиваю его. Как какой-то ребенок, который наивно верит, если что-то не сказано вслух - это не произойдет на самом деле. - Они обе будут в порядке.
Доктор кивает и исчезает за тяжелыми стальными дверями.
И когда в коридоре поселятся только тишина, начинается мой личный бесконечный ад.
Минуты, размером с годы, часы, размером с вечность.
Круглые часы над дверью громко бьют по барабанным перепонкам четким ходом секундной стрелки.
Я как будто начинаю сходить с ума в этой тишине, где не слышно даже шагов.
Пытаюсь прислушаться, поймать хотя бы что-то, но в этой тишине нет вообще ничего, только ледяной страх.
Когда вдруг понимаю.
Что я мог видеть Очкарика... в последний раз.
Что я не сказал ей столько всего важного о нас. Столько слов, что мне не хватило бы и целой жизни, чтобы закончить.
Я не сказал ей, что без нее мой мир...
Железные двери открываются с приглушенным шорохом.
Доктор идет ко мне какой-то тяжелой походкой, стаскивает с головы хирургическую шапочку, снимает очки и трет переносицу.
Становится напротив
Сука, нарочно что ли тянет?!
— Поздравляю, Антон, у вас девочка. Я боюсь выдыхать.
Не с таким бы лицом он сообщал отцу, что у него родилась дочь.
— Один килограмм пятьсот тридцать грамм, сорок три сантиметра. Легкие раскрылись, но ей еще тяжело дышать самостоятельно - и несколько дней она проведет под аппаратом искусственной вентиляции легких. Чуть позже к вам выйдет ее ведущий врач.
— Она в порядке?
Я не до конца уверен, о ком спрашиваю.
Я до сих пор боюсь дышать.
Врач устало и еле заметно улыбается:
— Она очень маленькая, Антон, но, когда появилась на свет, кричала как абсолютно доношенный ребенок.
В груди становится больно.
Моя плакса появилась на свет, а я ее даже не видел. Я стал отцом, но боюсь в это верить.
— Антон, - доктор возвращает меня в реальность, из которой я так неразумно, пусть и всего на секунду, вышел, - у вашей жены лопнула киста. Мы не видели ее на осмотрах, потому что... так бывает. Маленький шанс, но он есть. Что-то небольшое в неудобном для обычных осмотров месте за пару недель вырастает во что-то большое и угрожающее жизни.
Я мотаю головой.
Только сила воли не позволяет закрыть уши ладонями.
— Йен потеряла много крови. Она в реанимации и врачи пытаются спасти ей жизнь. Где-то внутри я как будто начинаю медленно умирать.
Пытаются. Спасти. Ей. Жизнь. Мотаю головой, как упрямый баран. Не хочу в это верить. Просто не буду.
— Вы должны быть сильным. Антон. - Голос доктора распадается на молекулы. -Ради дочери.
«Вы должны быть сильным, Антон. - повторят мой мозг, как будто живет своей собственной жизнью. - потому что у вашей дочери скоро останетесь только вы...»
Отступаю от него.
Пытаюсь сфокусироваться хотя бы на чем-то. но моя жизнь распадается на кусочки пазлов, как в том кино про супергероев. И я не хочу ее собирать. Пусть так. Пусть она исчезнет, как плохой сон. а за ней обязательно появится та, в которой у нас с Очкариком все хорошо, мы, как в дурацком романтическом фильме, сидим на одной кровати, склонившись над нашей дочерью.
Но сколько бы я не зажмуривал и снова не открывал глаза - чуда не происходит.
Все, что я считал когда-то важным, катится в тартарары.
Бесполезное, материальное, не стоящее ничего.
Я думал, что владею многим, что добился дохрена всего.
Но все это огромное «дохрена» - ничто.
Оно мне незачем.
Если Очкарик больше никогда не выбежит мне на встречу. — Сынок... - слышу, как будто сухонький женский голос. Не хочу поворачиваться. Это плохие новости. Не хочу ничего знать.
Прямо сейчас сойду с ума и останусь в той реальности, где все хорошо.
— Детку пойдем посмотришь. Я вскидываюсь.
Пожилая женщина в белом манит за собой.
Как в лабиринте, иду буквально на звук ее шагов.
Даю надеть на себя халат маску, чем-то обрабатываю руки. Как прилежный школьник - все по указке.
В маленьком отделении несколько прозрачных боксов. Я знаю, в котором лежит моя маленькая жизнь.
— Поговори с ней, - женщина трет меня по локтю и отходит.
Мир как будто схлопывается до размеров пятачка, на котором помещаемся только я и медицинский бокс.
Моя дочь такая крохотная.
Господи.
Одежда, которую купила Йени, будет на нее просто гигантской.
Розовое сморщенное тельце.
Трубки, трубки, трубки...
Иголки.
В глотке ком.
Протягиваю руку, со страхом, дрожащим пальцем, притрагиваюсь к маленькой пятке.
Она крохотная, как ненастоящая.
Теплая, с тонкой кожей.
— Привет, принцесса. - Мужики не плачут. - Я - твой папа. Она как будто слышит - морщит маленький нос и ведет ручкой.
— Я буду защищать тебя от всех драконов, Ассоль.
Пока пытаюсь вспомнить хотя бы какую-то детскую сказку, женщина в белом снова трогает меня за локоть и уводит, приговаривая, что и так нельзя было. И что она работает здесь уже давно и видела разных младенцев, и что наша с Очкариком принцесса - сильная, хоть и маленькая, а раз закричала сама, то еще поборется.
Я просто обнимаю эту женщину.
Кажется, как родную мать.
— Ты молись, сынок, - говорит она. - За них обеих.
Когда в следующий раз открываю глаза - стою на улице под холодным тяжелым ливнем.
Мокрый насквозь.
Руки дрожат и ноги тоже.
«Ты молись, сынок...»
Мужики не плачут? Да пошло оно все.
Поднимаю голову туда, где надо мной почти черные грозовые облака. Никогда и ни разу не делал этого. Не знаю, как.
Но...
— Отче наш... сущий на небесах...
«Не забирай их у меня. Пожалуйста...»
  
Глава пятидесятая: Антон
 
Около десяти приезжают родители - гораздо быстрее, чем я рассчитывал их видеть, когда кое-как собрался с силами, взял себя в руки и позвонил сначала матери Очкарика, потом - моей. Не хотел, по подумал, что будет очень погано не сказать родителям обо... всем.