Тоскуя по ней (ЛП)

— Я чувствую его запах на тебе, смертная, и я чувствую его в тебе. Он не только проявил неуважение ко мне, но и оскорбил сам наш вид. Вкладывать свою жизненную силу в человека… Это оскорбление всего, чем является наш народ.
Лахлан поднял голову и большим пальцем провел когтем по ее щеке. Обжигающий жар растекся по телу. Дыхание Уиллоу сбилось, и она почувствовала, как из раны потекла струйка крови.
  
— И все же, — он провел по порезу подушечкой большого пальца, собирая ее кровь, — ты довольно восхитительна, — Лахлан просунул большой палец между губами, слизывая алую каплю.
Он застонал, выпустив палец изо рта.
— Вкус твоего страха восхитителен. Я думаю…
Брови Лахлана опустились, а глаза сузились. Он повернул ее голову, чтобы осмотреть щеку. Краем глаза она заметила, как зловещий огонек в его глазах усилился, увидела, как рот растянулся в широкой ухмылке. Когда он снова провел большим пальцем по порезу, она почувствовала лишь легкое жжение, жар, ощущение, едва ли более заметное, чем липкость от ее собственной крови и шероховатость его кожи.
Лахлан замурлыкал от восторга, от которого у нее скрутило живот.
— Интригующе. У меня никогда не было возможности поиграть со смертной, которая так быстро исцелялась. Такие, как ты, обычно так легко ломаются. Возможно, это будет интереснее, чем я ожидал… Киан будет поставлен на место, и в обозримом будущем у меня появится новая игрушка.
— Я все равно планировал добавить тебя в свою коллекцию, но это, — он провел языком по ее щеке, заставив Уиллоу съежиться, — сделает тебя самым уникальным дополнением.
Грудь Уиллоу вздымалась, она отдернула лицо. Из-за этого движения когти оцарапали ее, вызвав новую агонию, но она едва заметила. Уиллоу стиснула челюсти. Страх гудел внутри нее, холодя кости, но делая кожу горячей. Она понимала, что делает Лахлан. Он питался ее страхом, ее болью, как и сказал Киан.
Поэтому она заглянула внутрь себя, за пределы этого страха, и ухватилась за эмоцию, тлеющую в ее сердцевине, — гнев. Весь гнев, который она никогда не позволяла себе осознать, пока боролась, когда ее унижали и отвергали, весь гнев, который она прятала в себе из-за чувства нежеланности и того, что ее отвергли, — все это вырвалось на поверхность. Этому способствовал ее гнев из-за нападения Лахлана и того, что он украл ее выбор, из-за того, что он видел в ней объект, с которым можно делать все, что ему заблагорассудится.
Но сильнее всего этого был ее гнев из-за того, что, когда она наконец обрела счастье, этот засранец ворвался и пытается его отнять.
Лахлан усмехнулся и отошел от нее, приближаясь к подставке для ножей рядом с раковиной. Он вытащил самый большой нож из набора. Звук металла, скребущего по дереву, был оглушительным в тишине комнаты.
— Хорошо, смертная. Придержи свой гнев, — он повернул нож, и лезвие блеснуло. — Он доставит еще большее удовольствие, когда я сломаю тебя.
О, черт возьми, нет.
Уиллоу соскочила с табурета, вскрикнув, когда ее босые ноги наступили на толстые осколки стекла от разбитой вазы. Она поскользнулась, но каким-то образом удержалась на ногах и продолжала бежать, преодолевая колющую боль, пока мчалась к входной двери. Если бы она могла выбраться наружу, на открытое место… Если бы она только могла сбежать от Лахлана еще ненадолго, достаточно, чтобы Киан добрался сюда, тогда…
Надежда зародилась в ее груди, когда она протянула руку и ее пальцы сомкнулись на дверной ручке. Ее мышцы напряглись, готовые повернуть ручку и рывком открыть дверь.
Лахлан врезался в нее сзади, прижимая к двери. Дыхание вырвалось из легких, и сокрушительная боль пронзила ее.
Схватив Уиллоу за волосы, он дернул ее голову назад, развернул лицом к себе и прижал к двери, навалившись всем телом. Его смех хлестнул ее по сердцу, усилив холод, охвативший ее.
— Энергичное маленькое создание, не так ли? Я намеревался дождаться нашего почетного гостя, но просто не могу удержаться, — он потерся щекой о ее волосы, еще раз глубоко вздохнув.
Уиллоу боролась, упираясь руками ему в грудь и толкая, поворачивая голову, согнув колено и пинаясь, но она не могла одолеть его, не могла дать отпор.
Кончик ножа коснулся ее живота. Уиллоу замерла. Теперь все похолодело — ярость, которую она пробудила, ушла, поглощенная тенью ее ужаса.
— Твоя сила воли не имеет значения, — промурлыкал Лахлан. — Твой гнев, твоя любовь. Бессмысленны. Мы с тобой танцуем, и музыка не умолкнет еще долго-долго.
Он надавил, и стальное лезвие проткнуло ее кожу и погрузилось в тело. Ошеломленная, она посмотрела вниз и увидела нож, торчащий из живота, темную кровь, медленно стекающую по металлу и впитывающуюся в майку. Затем ее пронзила горячая боль.
Уиллоу закричала.
Тридцать четыре 
Хотя рука Киана держала кисть, он мог только наблюдать за ее движением. Им руководила не сознательная мысль, а нечто гораздо более глубокое, нечто, спрятанное в его сердце. Это было вдохновение, какого он никогда не испытывал. Мазок за мазком эта картина появлялась прямо из его души с пугающей скоростью.
Ночное небо, усыпанное звездами. Огромная полная луна. Две фигуры переплелись под ней, подвешенные в воздухе, излучающие серебристый свет.
Это было непохоже ни на что, что он когда-либо создавал, и не только из-за этого поразительного вдохновения, не только из-за ясности и мощи его видения. Это был первый раз за сотни лет, когда он рисовал себя. Также это был первый раз, когда он рисовал для кого-то другого.
Хотя Уиллоу заставила его достичь новых вершин формы и самовыражения в своем искусстве, все картины с ее изображением за последние несколько недель были написаны для него самого. Они были для Киана средством исследовать сложные, растущие чувства к ней, его способом удовлетворить свою одержимость, когда он не мог быть рядом с ней. До нее он рисовал, чтобы избавить окружающих его смертных от эмоций, которые он испытывал. Она помогла ему открыть собственные чувства для выражения.
Но эта картина, эта попытка запечатлеть момент, когда их связь была скреплена, и их души полностью соединились, была для Уиллоу. Подношение. Подарок. Выражение всего, что он чувствовал к ней.
Он сделал паузу и постучал пальцем по экрану своего телефона, который лежал на столе рядом с мольбертом.
Два двадцать пять. Прошло всего три минуты с тех пор, как он в последний раз проверял. Ему предстояли самые долгие тридцать пять минут в истории существования.
Как можно было быть настолько захваченным волной художественной страсти, что минуты пролетали незаметно, и в то же время безнадежно плыть по течению в море тоски, которое растягивало каждое мгновение, превращая в вечность? Несколько часов не должны были значить для него ничего, особенно с таким проектом, чтобы скоротать время, и все же ожидание было мучительным.
Ему нужно было быть с ней. Каждая частичка его существа жаждала ее прикосновений, ее тепла, ее запаха, яркости ее улыбки и музыкальности ее голоса. Без нее… он чувствовал себя не в своей тарелке. Это было странное чувство, которое он не мог полностью определить, но оно поселилось глубоко внутри. Вселенная была просто немного не в порядке, пока они были порознь.
Скоро. Я скоро вернусь к ней.
Все его инстинкты требовали, чтобы он остался с ней раньше. Они требовали, чтобы он отвез ее на встречу, сидел рядом во время нее, а потом отвез домой — вероятно, после любовных утех в машине, чтобы унять аппетит. Единственное, что остановило его, — Уиллоу.
  
Она ничего не сказала, не произнесла ни слова, но он знал ее. Она любила свою работу, посвятила ей всю себя. Ей нравилось помогать людям чувствовать себя красивыми. Доход не имел для нее никакого значения по сравнению с чувством удовлетворения, которое давала работа. Он никогда бы не сделал ничего, что могло бы угрожать этому, никогда бы не сделал ничего, что могло бы разрушить ее счастье.