Закон против леди (СИ)

И природа словно услышала меня. Третье утро ворвалось в комнату ослепительным светом. Я открыла глаза и не узнала Лондон: умытый двухдневным штормом сверкал. Лужи превратились в осколки зеркал, мокрая брусчатка блестела, как начищенное серебро, и даже вечная столичная грязь казалась не такой безнадежной. Город выглядел обманчиво чистым и готовым к переменам
Я сбросила одеяло, не давая себе времени на негу. Ступни коснулись ледяного пола, и этот холод подействовал лучше нюхательной соли, мгновенно выбив остатки сна. Ледяная вода из кувшина завершила дело — кожа горела, мысли прояснились. Быстро оделась в простое, но добротное платье, и спустилась на первый этаж.
  
Мэри уже хлопотала на кухне. Запах поджаренного хлеба и свежего чая встретил меня у порога гостиной, и желудок заурчал, напоминая, что вчера я почти ничего не ела — слишком была поглощена мыслями.
— Госпожа, — Мэри выглянула из кухни, раскрасневшаяся от жара очага, с мукой на щеке, — солнце вышло! Сегодня поедем?
— Да, — подтвердила я, усаживаясь за стол. — Собирайся, выезжаем сразу после завтрака.
Мы выехали через час после завтрака. Сборы напоминали подготовку к бою: Мэри тщательно завязала ленты нового боннета, я поправила свой, с силой натягивая перчатки, словно вторую кожу. Отражение в зеркале меня успокоило: на нас смотрели две достойные, пусть и не купающиеся в золоте дамы. Именно та мера респектабельности, которая открывает двери, но не вызывает желания обобрать.
Кэб поймали на углу Рассел-сквер. Возница — тощий детина с ввалившимися щеками и в грязном, некогда ярком шарфе — смерил нас цепким, оценивающим взглядом. Он лениво сплюнул табачную жвачку прямо в сточную канаву и прохрипел:
— Куда везти, леди?
— К собору Святого Павла, — ответила я. — Высадите у Ладгейт-Хилл.
Запрошенные полтора шиллинга больно укололи кошелек, но торговаться было некогда. Мы забрались в салон, пахнущий сырой кожей и соломой. Дверца хлопнула, отрезая нас от спокойного утра, и экипаж, скрипнув, покатил по неровной брусчатке.
Мэри сидела напротив, судорожно стискивая ручку корзинки. Она была бледна, а плотно сжатые губы выдавали волнение, которое она изо всех сил пыталась спрятать. Я же вцепилась в край сиденья, смотрела, как меняется Лондон.
Стоило нам пересечь Холборн и углубиться в Сити, как город словно взбесился. Чинные улицы сменились тесными каменными коридорами, людской поток сгустился. Мимо проносились клерки в поношенных сюртуках, ругались торговцы, сгибаясь под тюками, хрипло кричали разносчики. Город гудел, лязгал и спешил жить, переваривая тысячи судеб в своем огромном желудке.
Наконец, кэб дёрнулся и замер у Ладгейт-Хилл, не доезжая квартала до Докторс-Коммонс. Я отсчитала монеты, и они с глухим звоном исчезли в грязной ладони возницы.
Стоило выйти наружу, как нас накрыло тяжёлым, влажным одеялом. Воздух после недавнего ливня стоял густой, пропитанный запахами мокрой сажи, конского навоза и речной тины. Платье тут же неприятно прилипло к лопаткам, а по виску скатилась капля пота.
Я огляделась, выискивая в толпе нужную фигуру. Долго искать не пришлось: у витрины мясника крутился мальчишка лет десяти — без шапки, в куртке, из которой он вырос год назад. Нос распух от свежей драки, а цепкие и настороженные глаза сканировали улицу в поисках добычи.
— Эй, парень! — негромко, но властно позвала я.
Он развернулся пружинисто, готовый дать дёру, но увидев двух дам, чуть расслабил плечи, однако ближе не подошёл.
— Чего надо?
— Отнесёшь письмо. Шесть пенсов, если сделаешь быстро.
В его глазах вспыхнул хищный огонёк. Шесть пенсов — это ужин, и, возможно, даже ночлег.
— Куда тащить?
— Докторс-Коммонс, контора мистера Финча. Знаешь?
— Найду, — буркнул он, шмыгнув носом и вытирая его рукавом.
Я протянула записку. Мальчишка схватил белоснежный конверт грязными, огрубевшими пальцами и тут же спрятал за пазуху.
— Отдашь лично в руки мистеру Финчу. Скажешь: от леди Сандерс. Ждёшь ответ и бегом назад. Деньги получишь, когда принесёшь ответ мне. Понял?
— Понял, леди.
— Если сбежишь с письмом, я тебя найду, — добавила я жёстко, вперившись в него взглядом. — И ты пожалеешь.
Он фыркнул, но в глазах мелькнул страх, видимо, всё же решил, что связываться с разъярённой дамой себе дороже.
— Не сбегу. Слово.
Он круто развернулся и ввинтился в толпу с юркостью хорька. А мы, проводив его взглядом, отступили в тень кирпичной стены, подальше от любопытных глаз.
И время словно завязло в густом лондонском воздухе. Десять минут. Пятнадцать. Мэри нервно оглядывалась, я сверлила взглядом угол, за которым исчез посыльный. Внутри зашевелилось сомнение: а не глупо ли было доверять уличному оборванцу? Двадцать минут… Если он не появится через пять, мы уходим.
— Эй! — сиплый окрик заставил нас вздрогнуть.
Мальчишка вынырнул из людского потока внезапно — красный, взмыленный, рубашка липнет к телу. Дышал тяжело, со свистом, будто за ним гнались черти.
— Вот, — он сунул мне в руку сложенный листок. — Еле нашел. Там лестница такая…
Я развернула бумагу, знакомый почерк Финча, мелкий, бисерный, строки прыгают, видимо, спешил. «Леди Сандерс. Встреча возможна через полчаса. Контора мистера Эверетта на Найтрайдер-стрит, 12. Финч».
Я выудила из кармана горсть медяков и высыпала их в подставленную чумазую ладонь. Мальчишка деловито пересчитал добычу, одну монету привычно попробовал на зуб, ухмыльнулся щербатым ртом и исчез. Словно растворился в лондонском смоге.
— Найтрайдер-стрит, — скомандовала я Мэри. — Это близко.
Мы двинулись вдоль стен, прячась в узких полосках тени. Липкая духота никуда не делась, она висела над мостовой плотным облаком, и поля шляпки были слабой защитой.
Нужный дом нашелся в середине квартала. Найтрайдер-стрит напоминала ущелье: покосившиеся здания нависали над головой, словно сплетничающие старухи. Контора мистера Эверетта пряталась между лавкой старьевщика и шумной переплетной мастерской. Вывеска «Дж. Эверетт. Барристер» видела лучшие времена: краска облупилась, дерево рассохлось, но сама медная табличка с именем горела золотым огнем — ни пятнышка, ни царапины.
Стоило толкнуть тяжелую дверь, как нас тут же обдало благословенной прохладой, а уличный шум отрезало, как ножом. Здесь царил вечный полумрак и тишина, пахло въедливой пылью, чернилами и сургучом.
Мы поднялись по узкой лестнице. Ступени под ногами стонали сухо и надрывно, словно жалуясь на тяжесть чужих тайн. На втором этаже было всего две облупленные двери. Я коротко постучала в правую и, услышав приглушенное «Войдите», толкнула створку.
Кабинет оказался крошечным, похожим на шкатулку, набитую бумагой. Единственное мутное окно неохотно пропускало свет, который тут же тонул в стопках папок и книг, громоздящихся везде: на полу, на полках, на подоконнике. За массивным столом, заваленным документами, сидел мистер Финч — всё такой же сухой и седой, похожий на старого ворона. В углу, за конторкой, скрипел пером молодой клерк с пальцами, перепачканными чернилами.
— Леди Сандерс. — Финч поднялся нам навстречу.
Он бросил короткий, выразительный взгляд на клерка. Парень тут же вскочил, схватил стопку бумаг и, отвесив неловкий поклон, выскользнул за дверь.
— Прошу, присаживайтесь.
Я опустилась на жесткий стул напротив, Мэри тенью замерла у входа.
— Благодарю, что согласились на встречу так быстро, мистер Финч.
— Ваша записка была… весьма категоричной, — заметил он, и в его голосе проскользнула сухая ирония. — Итак, к делу.
Он неторопливо извлек из портфеля пухлую папку, развязал тесемки и разложил бумаги с педантичностью, которая должна была меня успокоить.
  
— Хорошие новости, леди Сандерс. Ваше прошение о разделении стола и ложа принято Церковным судом к рассмотрению. Доктор Моррис дал показания под присягой. Все следы насилия зафиксированы в протоколе, медицинское заключение приобщено к делу. Но главное — он подтвердил факт противоестественной связи. Доктор засвидетельствовал, что лично видел вашего мужа и вашу сестру спящими в одной постели.