Закон против леди (СИ)

Умывшись, мы принялись за уборку — под укоризненным взглядом Мэри и её тяжёлые вздохи, которые она испускала всякий раз, когда я бралась за тряпку или метлу. Спорить она не смела, но всем своим видом показывала, что думает о госпоже, которая занимается чёрной работой.
Начали с кухни — готовить в такой грязи было нельзя. Уголь пока не принесли, воду греть не на чем, а без горячей воды и мыла въевшуюся грязь не отмыть, но хотя бы сбить пыль мы могли.
  
Я взялась за метлу и принялась сгонять сор с пола в угол. Пыль, сухие листья, занесённые неведомо когда, дохлый паук, чья-то обглоданная косточка, наверняка мышиная работа. Мэри тем временем намочила тряпку в ведре, отжала и полезла к буфету. Протёрла полки, одну за другой, смахнула паутину из углов, где та свисала серыми лохмотьями, обтёрла стол, на котором остались липкие круги от давно забытых горшков.
Вода в ведре быстро почернела, и Мэри дважды бегала к колодцу за свежей. К тому времени как закончили, кухня выглядела уже не так удручающе — не идеально чисто, но хотя бы терпимо.
Ближе к полудню в дверь постучали. Мэри поднялась наверх открыть, и я слышала, как она переговаривается с кем-то на пороге, потом зазвенели монеты. Через минуту она вернулась:
— Уголь принесли, госпожа. Два мешка. Сейчас в сарай снесу.
Она проводила угольщиков через дом во двор — двое чумазых мальчишек, старший лет двенадцати, младший и того меньше, тащили на спинах мешки, оставляя на полу чёрные следы. Сгрузили у сарая и исчезли так же быстро, как появились.
Мэри нащепала лучины из полена посуше, сложила её шалашиком в очаге, подсунула снизу обрывки газеты, найденной в буфете, и принялась высекать искру огнивом. Пока она возилась с огнём, я разобрала корзину с продуктами и разложила всё на полках буфета. Хлеб, сыр, яйца, масло в горшочке — подальше от пола и поглубже, чтобы мыши не добрались.
Огонь занялся не сразу. Сначала загорелась бумага, свернувшись в чёрные хлопья, потом занялась лучина, затрещала, выбрасывая искры. Мэри осторожно подкладывала щепки потолще, раздувала пламя, и когда огонь разгорелся достаточно, подсыпала сверху угля. Уголь сначала задымился, потом затлел, подёрнувшись алым, и лишь через несколько минут разгорелся по-настоящему — загудел в трубе, выбрасывая в кухню первые волны тепла.
Я протянула руки к очагу и замерла, глядя на пляшущее пламя. Пальцы, озябшие от ледяной колодезной воды, начали наконец отогреваться, и по телу разлилось блаженное тепло — первое за этот день.
Мэри тем временем подвесила над огнём котёл и, пока вода грелась, достала из буфета грудинку — розовую, с толстой прослойкой белого жира, — и принялась нарезать её толстыми ломтями. Лук покрошила кольцами, картошку, почистив, порезала кругляшами. Всё это сложила в чугунную сковороду, добавила ложку топлёного масла из горшочка.
Густой и дразнящий запах, от которого рот наполнялся слюной, почти сразу поплыл по кухне. Жареное мясо, карамелизирующийся лук, шкворчащий жир. У меня заурчало в животе так громко, что Мэри обернулась и усмехнулась:
— Потерпите немного, госпожа. Скоро будет готово.
Обедали мы прямо в кухне, за рабочим столом, ещё хранившим следы нашей уборки — влажные разводы на столешнице, запах мокрого дерева. Мэри разложила еду по глиняным щербатым мискам, выдала мне деревянную ложку — вилок в доме не нашлось — и мы принялись за еду.
Грудинка оказалась хороша: мясо таяло на языке, жир пропитал картошку, лук стал мягким и сладким. Простая еда, грубая даже, но после вчерашнего бегства, после холодной ночи на жёстком тюфяке, после утренней уборки она казалась пиршеством. Я ела торопливо, совершенно забыв про манеры, которым Катрин учили с детства.
— Вкусно, — сказала я, вылавливая ложкой последний кусочек картошки, и Мэри порозовела от удовольствия.
После обеда мы поднялись в гостиную. Здесь тоже требовалась уборка, но сил уже не было, и мы ограничились тем, что смели мусор на полу к порогу, протерли пыль с мебели и развели огонь в камине. Дрова из сарая, влажные и неподатливые, занялись только с помощью угля, но всё-таки занялись. Вскоре жар от камина разлился по комнате, и я устало опустившись в кресло, вытянула ноги к огню и развернула вчерашнюю газету.
— Нам нужно купить самое необходимое, — сказала я, скользя взглядом по колонкам объявлений. — Простыни, наволочки, одеяла. Перины бы, если недорого найдём. Полотенца для умывания, хоть пару.
Мэри устроилась в кресле напротив, подобрав под себя ноги.
— Кастрюля ещё, госпожа. Та, что в кухне, с трещиной воду не удержит и чайника нет вовсе.
— И ножи тупые, — добавила я, переворачивая страницу. — Может, наточим, а может, проще новые купить, посмотрим, что на аукционах будет.
— На аукционах?
— Распродажи имущества, когда человек умирает или разоряется, всё его добро пускают с молотка. Мебель, посуду, бельё, иногда даже остатки угля и свечей. — Я усмехнулась. — Вдовий скарб, так это называют. Для таких, как мы, самое то — втрое дешевле, чем в лавке.
Продаётся лошадь… Сдаётся дом… Требуется кухарка… Разыскивается сбежавший подмастерье…
А вот.
«АУКЦИОН. На территории дома покойного мистера Т. Брауна, Кингс-роуд, 14. Полная распродажа домашнего скарба: три отличные пуховые перины, комплект дамасского столового белья, медный кухонный котёл весом 20 фунтов, шесть дюжин восковых свечей наилучшего качества, дубовый комод работы мастера Чиппендейла, набор столового серебра на 12 персон, четыре пуховых одеяла, таз и кувшин для умывания расписного фаянса, и прочее имущество. Начало в среду в 11 часов».
— Вот, — я ткнула пальцем в объявление. — Завтра на Кингс-роуд. Перины, бельё, свечи, медный котёл, то, что нам нужно.
Я уже прикидывала, сколько взять с собой денег и как нам всё это доставить, когда взгляд мой скользнул на соседнюю колонку и остановился.
«РАЗЫСКИВАЕТСЯ молодая женщина, страдающая расстройством рассудка. Приметы: хромота на левую ногу, пользуется тростью для ходьбы, одета бедно, при ней служанка. Склонна к бродяжничеству. Любящий супруг умоляет всякого, кто имеет сведения о её местонахождении, сообщить в контору Эверетт и сыновья на Линкольнс-Инн-Филдс. Вознаграждение 15 гиней».
Страдающая расстройством рассудка. Любящий супруг.
Вот, значит, как он меня нашёл — объявление в газете. Приметы, конечно, не бог весть какие для такого города, мало ли хромых женщин с тростью. Но пятнадцать гиней — сумма немалая. Годовое жалованье служанки, за такие деньги многие присмотрятся повнимательнее к соседям.
— Госпожа?
Встревоженный голос Мэри прозвучал будто сквозь вату.
— Госпожа, что там написано? Вы застыли вся…
Я подняла на неё глаза и прочла вслух. Мэри слушала молча, и лицо её менялось с каждой фразой: сначала недоумение, потом понимание, потом страх.
— Это про вас, госпожа? — прошептала она, когда я закончила.
— Это про меня. И вот как Колин узнал, где я живу. Причард увидела объявление и донесла.
— Причард… — Мэри вдруг замерла, будто что-то вспомнив. — Госпожа, а ведь она газеты всё у соседей спрашивала. Говорила же, что муж её помер и оставил одни долги, она всё с адвокатом разбиралась, жаловалась, какой он нерасторопный и сколько денег дерёт за каждую бумажку. Ждала объявления о торгах, когда её имущество пустят с молотка, чтобы с кредиторами расплатиться.
Она помолчала, хмурясь.
— И… за день до того, как господин приехал, я утром спустилась на кухню воду нагреть. А она сидит за столом с газетой, увидела меня и сразу её свернула и вышла. Ни слова не сказала, даже не поздоровалась. На неё это было совсем не похоже, госпожа, она же рот закрыть не могла.
  
— Потому что уже знала, — сказала я. — Прочитала объявление, узнала меня по приметам и прикидывала, как бы половчее получить свои пятнадцать гиней.
Несколько мгновений мы молчали. В камине потрескивали поленья, за окном кто-то окликнул соседа, где-то хлопнула ставня.