Закон против леди (СИ)

Шаги. Тяжёлые, торопливые. Уже на входе в переулок.
— Тут тупик!
— Проверь!
Мэри выхватила откуда-то платок и сунула мне в руки. Я прижала его к лицу, скрывая сажу на щеках и подбородке.
— Рыдайте, госпожа! — шепнула Мэри. — Громко!
Я завыла. Это было нетрудно. После всего напряжения этого дня, после страха и безумия, после бега и ужаса, слёзы хлынули сами. Я согнулась пополам, вжимая платок в лицо, и громко, надрывно рыдала, захлёбываясь воем.
  
Мэри обхватила меня руками, прижала к себе. Две женщины — служанка и её убитая горем госпожа.
В переулок влетели двое. Потные, запыхавшиеся, с перекошенными от злости лицами. Они остановились, глядя на нас.
— Эй! — рявкнул один из них. — Вы тут парня не видели? Молодого, в сюртуке?
Мэри выпрямилась. Развернулась к ним. И её обычно тихий и робкий голос, превратился в визг разъярённой фурии.
— Да как вы смеете⁈ — завизжала она так, что у меня заложило уши. — Имейте совесть! Нет в вас ни капли человечности!
— Чего? — опешил мужчина. — Мы спрашиваем…
— Прочь! — Мэри топнула ногой, и грязь брызнула во все стороны. — Прочь отсюда, нелюди! У моей госпожи горе! Её муж… её бедный, бедный муж… — голос её задрожал, сорвался на рыдание, — он умер! Сегодня утром! А вы… вы врываетесь сюда со своими криками… Звери! Скоты! Нет в вас ничего святого!
Я взвыла громче, содрогаясь всем телом. Неподдельные слёзы текли по щекам.
— Мы ищем… — начал один из преследователей, но голос его звучал уже неуверенно.
— Никого мы не видели! — отрезала Мэри. — Никого! А теперь убирайтесь прочь! Дайте вдове оплакать мужа! Или вам мало того что вы уже сделали? Хотите добить несчастную женщину?
— Ладно. Его тут нет, наверное, дальше побежал.
Топот их сапог начал удаляться. Громкий, потом всё тише и тише, пока не растворился где-то вдали, за поворотами переулков.
Мы стояли неподвижно, не шевелясь, не дыша, прижавшись друг к другу в этом вонючем тупике, и я считала удары собственного сердца: один, два, десять, двадцать. Минута прошла, потом другая, а может больше, я потеряла счёт времени.
Наконец, я медленно подняла голову и убрала платок от лица, чувствуя, как влажная ткань отлипает от щёк. Посмотрела на Мэри.
Она смотрела на меня, бледная как мел, с трясущимися губами и глазами, полными слёз, которые уже катились по щекам.
— Получилось, — прошептала я, и собственный голос показался мне чужим.
— Получилось, — эхом откликнулась она.
И мы обе начали смеяться, сначала тихо, нервно, всхлипывая и давясь, а потом всё громче и громче, истерически, захлёбываясь, хватаясь друг за друга, чтобы не упасть на грязные камни. Мы смеялись и плакали одновременно, и это было чистое безумие, но остановиться мы не могли, потому что всё напряжение этого бесконечного дня: страх, азарт, триумф, ужас, всё выплеснулось наружу, и мы хохотали как сумасшедшие в грязном тупике, провонявшем нечистотами, но нам на это было всё равно.
  
Глава 23
 
Смех стих так же внезапно, как начался, оставив после себя пустоту и звенящую тишину. Мы стояли в вонючем тупике, прижавшись друг к другу, и я чувствовала, как Мэри мелко, часто дрожит, будто загнанный зверёк.
— Надо уходить, — сказала я наконец. Голос мой звучал хрипло, надтреснуто, словно я кричала несколько часов подряд. — Пока они не вернулись.
Мы выбрались из тупика, озираясь на каждом шагу. Переулок был пуст, только бродячая собака шмыгнула в подворотню да где-то вдали скрипели проржавевшие петли вывески. Преследователи исчезли, растворились в лабиринте улочек, унося с собой крики и топот сапог.
Первые шаги дались мне легко, адреналин ещё бурлил в крови, толкая вперёд. Но потом он начал отступать, и вместе с ним отступила та странная невесомость, которая несла меня через переулки. Тело наливалось тяжестью, будто кто-то повесил на плечи мешок с камнями. Затем пришло тупое нытьё в лодыжке, почти незаметное. Следом тянущая боль, поднимавшаяся к колену. Я стала прихрамывать, перенося вес на здоровую ногу, но легче не стало. С каждым шагом боль усиливалась, становилась острее, настойчивее, и я невольно замедлилась, стиснув зубы.
— Госпожа? — Мэри заметила мою хромоту. — Что с вами?
— Нога. — Я остановилась и оперлась о стену. — Видимо, потревожила, когда прыгала через мусор.
— Обопритесь на меня, — Мэри подставила плечо. — Вот так. Потихоньку. Мы дойдём.
Я оперлась на её худенькое плечо, чувствуя себя старухой. Каждый шаг отдавался болью, поднимавшейся от лодыжки к колену. Но выбора не было, стоять на месте означало ждать, пока преследователи вернутся, сообразив, что молодой немец не мог испариться в воздухе.
Мы ковыляли по переулкам, стараясь держаться в тени. Наконец, узкие улочки вывели нас на широкую улицу, где громыхали экипажи и сновали прохожие. Я остановилась, переводя дыхание, и огляделась в поисках кэба.
— Вон там, госпожа, — Мэри указала подбородком. — У того фонаря.
Обшарпанный кэб с понурой лошадью стоял у покосившегося фонарного столба. Лошадь лениво помахивала хвостом, отгоняя мух, а возница дремал на козлах, надвинув шляпу на глаза и скрестив руки на груди.
Мы добрались до него, и я постучала тростью по колесу. Возница не шевельнулся. Пришлось стукнуть громче, так что лошадь дёрнула ухом и покосилась на нас с укоризной.
— Эй! Нам нужно в Блумсбери.
Возница встрепенулся, сдвинул шляпу и окинул нас сонным взглядом.
— Шиллинг, — буркнул он.
— Хорошо.
Мэри помогла мне забраться внутрь. Я рухнула на потёртое сиденье, вытянула больную ногу и откинула голову на спинку. Кэб качнулся, когда Мэри забралась следом, пристраивая корзинки у своих ног так, чтобы не выпускать их из рук.
— Трогай! — крикнул возница, хлопнув вожжами, и лошадь нехотя двинулась вперёд.
Колёса загрохотали по булыжникам, кэб затрясло на ухабах, и эта тряска была самым прекрасным ощущением на свете, потому что означала, что мы едем прочь. Прочь от Саутуарка, от пивоварен, от Таббса и его людей.
Я смотрела на Мэри, сидевшую напротив. Бледная, осунувшаяся, с тёмными кругами под глазами, она всё равно держалась прямо, не сутулилась, не опускала взгляд. Совсем не та испуганная девочка, которую я впервые увидела в Роксбери-холле.
Она почувствовала мой взгляд и подняла глаза. Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга, и слова были не нужны. Потом губы её дрогнули в слабой улыбке, и я улыбнулась в ответ.
За окном медленно проплывали улицы. Узкие переулки Саутуарка сменились широкими мостовыми, грязные фасады — аккуратными домами с белёными ставнями. Солнце садилось за крышами, заливая город мягким золотистым светом, и я смотрела на этот закат, чувствуя, как усталость наваливается тяжёлым одеялом. Покачивание кэба убаюкивало, глаза закрывались сами собой, и в какой-то момент я перестала бороться.
Очнулась от резкого толчка.
Я встряхнула головой, прогоняя остатки сна, и выглянула в окно. Знакомый переулок неподалёку от Рассел-сквер, знакомый трёхэтажный дом из тёмного кирпича с узкими окнами. Наёмный дом миссис Дженкинс. Никогда бы не подумала, что так обрадуюсь этим обшарпанным стенам.
Я расплатилась с возницей, и Мэри помогла мне выбраться наружу. Нога за время поездки затекла, и первый шаг отозвался тупой болью в лодыжке. Я оперлась на трость и медленно двинулась к крыльцу, Мэри шла рядом, придерживая корзинки одной рукой, а вторую держала наготове, чтобы подхватить меня, если оступлюсь.
Несколько ступенек до двери. Я поднялась, вцепившись в перила, и толкнула входную дверь.
  
В холле было темно и душно. Глазам понадобилось несколько секунд, чтобы привыкнуть к полумраку после уличного света.
И едва мы шагнули к лестнице, дверь кухни, до этого приоткрытая на узкую щель, распахнулась. Из неё высунулась голова миссис Причард. Убедившись, что это мы, она тут же выплыла в коридор целиком, преграждая нам путь и протягивая ко мне руки в жесте притворной заботы.