Закон против леди (СИ)

Мэри стояла на другой стороне улицы, в тени между двумя домами. Она смотрела на меня, и на её лице застыл настоящий, животный страх, тот, что заставляет кроликов замирать перед лисой.
Собственный страх я загнала куда-то глубоко, в самый дальний угол сознания, и заперла там на все замки. Потом можно будет трястись. Потом можно будет рыдать в подушку и благодарить всех богов, что осталась жива. Сейчас работать. Я одёрнула сюртук, поправила шляпу и двинулась к воротам.
  
У входа стояли двое. Первое, что бросалось в глаза — размеры. Оба были здоровенные, широкоплечие, с руками как окорока и шеями, которые плавно переходили в плечи, минуя такую ненужную деталь, как подбородок. Лица красные, обветренные, с маленькими глазками, глубоко утопленными в складках жира.
Один жевал табак. Челюсть его двигалась медленно, размеренно, как у коровы, пережёвывающей жвачку. Время от времени он сплёвывал длинной бурой струёй, которая шлёпалась на булыжники с мокрым, омерзительным звуком.
Второй ковырял в зубах щепкой. Его мутные и равнодушные глаза, скользнули по мне, как по пустому месту, и вернулись к созерцанию улицы.
Два цепных пса. Выращенных не для того, чтобы думать, а для того, чтобы кусать по команде.
Я подошла ближе. Остановилась в трёх шагах, достаточно близко, чтобы меня услышали, достаточно далеко, чтобы успеть отскочить.
— Добрый день, — сказала я, стараясь растягивать гласные на немецкий манер. — Мне нужно видеть мистера Блэквуда. У меня к нему дело. Важное дело, да.
Табачник медленно повернул голову. Взгляд его, тяжёлый и липкий, пополз по мне сверху вниз.
— Чего? — буркнул он, не переставая жевать.
— Мистер Блэквуд, — повторила я. — Мне нужно с ним говорить. У меня предложение. Сер гут… очень выгодное предложение.
Они переглянулись.
— Слышь, Берт, — сказал второй. — Этот говорит, у него предложение. Выгодное.
— Ага. Слышу.
— И чего делать будем?
— А чего тут делать. — Берт сплюнул. — Проваливать ему надо. Вот чего.
Он повернулся ко мне.
— Слышал, немец? Мистер Блэквуд с оборванцами не разговаривает. Проваливай, пока цел.
— Это важно, — сказала я. — Sehr wichtig. Очень важно. Если вы просто передадите ему…
— Ты глухой? Или тупой? Сказано проваливай.
Рука его, похожая на волосатую лопату, потянулась к моему плечу. Я отступила. Быстро, инстинктивно, как отступают от оскаленной собаки.
— Хорошо, — сказала я, поднимая руки. — Хорошо, я ухожу.
Развернулась и пошла прочь. Не быстро, не медленно, так, как уходит человек, который знает, что вернётся. За спиной раздался грубый смех.
— Пошёл вон, иностранец! Нечего тут шляться!
Я остановилась у стены соседнего дома, привалилась спиной к тёплому кирпичу. Сердце колотилось где-то в горле. Руки мелко дрожали, и я сунула их в карманы, чтобы унять дрожь.
Так просто сюда не войти. Нужен другой путь. Другая дверь. Другой ключ. Я огляделась, прищурившись от бьющего в глаза солнца.
Ворота «Королевского Орла» были широко распахнуты настежь, чтобы пропустить гружёную телегу. Внутри кипела работа: рабочие катили бочки, гремели цепи подъёмника, кто-то кричал, кто-то ругался, откуда-то доносился визг пилы и грохот молотков. Двор был огромен, целая площадь, вымощенная булыжником, с лужами грязной воды в выбоинах.
И там, у дальнего крыла главного здания, стояла карета.
Я замерла, вглядываясь.
Не простая карета — богатая, с лакированными дверцами, которые блестели на солнце как чёрное зеркало. На дверце герб: тот самый орёл, только золотой. Кучер сидел на козлах, лениво пощёлкивая кнутом. Две гнедые, холёные лошади, с расчёсанными гривами нетерпеливо переступали копытами, позвякивая сбруей.
Кто-то собирался уезжать. Кто-то важный.
Я прижалась к стене, стараясь слиться с тенью, и ждала. Минута. Две. Они показались мне вечностью.
Но наконец из дверей главного здания вышел человек. Высокий. Это первое, что бросалось в глаза, он был на голову выше всех вокруг, и рабочие расступались перед ним, как вода перед носом корабля. Не болезненно худой, а поджаро, как гончая или породистый конь. Чёрный сюртук сидел на нём безупречно, ни единой складки, не единой морщины. Цилиндр тоже чёрный, тоже безупречный покоился на голове как корона.
Лицо его я разглядела, когда он подошёл ближе к воротам. Узкое, с острыми скулами и тонким носом, похожим на клюв того самого орла над воротами. Губы бледные и сжатые в линию. Блэквуд. Это мог быть только он.
Он шёл к карете быстрым, размеренным шагом, так ходят люди, которые знают цену своему времени и не тратят его попусту. Кучер заметил его, спрыгнул с козел, бросился открывать дверцу и…
Сейчас или никогда. Я оттолкнулась от стены и побежала.
Не к входу, охранники всё ещё стояли там, и соваться к ним было бы самоубийством. Я бежала вдоль улицы, к тому месту, где карета должна была выехать. Ноги скользили по булыжникам, а мешок с золотом больно бил по боку.
Краем глаза я видела, как охранники повернули головы. Один из них что-то крикнул, но слов было не разобрать из-за грохота собственного сердца.
Карета уже выкатывалась из ворот. Лошади перешли на рысь, колёса загрохотали по камням. И я выскочила на дорогу прямо перед ними.
— Стой!
Голос вырвался хриплым, надтреснутым воплем. Я подняла руки, загораживая дорогу, отчаянный, безумный жест человека, которому нечего терять.
Кучер рванул поводья. Лошади заржали, вскинулись и остановились в двух шагах от меня.
— Какого дьявола⁈ — Кучер замахнулся кнутом. Глаза его, вытаращенные от неожиданности, метали молнии. — Прочь с дороги, ублюдок! Задавлю!
Дверца кареты распахнулась, и Блэквуд высунулся наружу.
— Что здесь происходит?
— Мистер Блэквуд! — выпалила я. — Простите, прошу, одна минута. Только одна минута вашего времени. У меня есть… мне нужно…
— Кто ты такой? — перебил он. — И почему бросаешься под колёса моей кареты?
Охранники уже бежали к нам, я слышала топот их сапог, тяжёлое дыхание. Секунды. У меня были секунды, чтобы его зацепить.
— Ваше пиво заражено, — выпалила я.
Блэквуд замер. Охранники тоже замерли в двух шагах от меня, с занесёнными кулаками.
— Что ты сказал?
— Та партия, которую грузят. — Я указала в сторону двора, где стояли телеги с бочками. — Ваше пиво «заболело». Я чувствую кислый дух, который бывает перед тем, как партия превращается в уксус.
Блэквуд долго и пристально, почти не мигая смотрел на меня. Взгляд его был как скальпель, вскрывающий черепную коробку. Он пытался понять: кто я, откуда взялся, чего хочу. Блефую или говорю правду.
— Откуда ты это знаешь? — спросил он наконец.
— Потому что я знаю про пиво больше, чем любой человек в этом городе. — Я выдержала его взгляд, хотя внутри всё тряслось. — Дайте мне десять минут, мистер Блэквуд. Только десять минут. Если не заинтересую, то уйду сам.
Пауза. Бесконечная, мучительная пауза.
— Джонс, — сказал Блэквуд, не отрывая от меня взгляда. — Скажи, чтобы проверили ту телегу. Вторую слева. Откройте бочку и понюхайте пену.
Один из охранников тотчас бросился выполнять. Я стояла неподвижно, чувствуя, как по спине стекает холодный пот. Блеф. Это был чистейший блеф. Я понятия не имела, заражено их пиво или нет. Но я знала, что в любой пивоварне этого времени есть проблемы с дикими дрожжами. Это была чума, эпидемия, от которой страдали все без исключения. Просто никто не понимал, почему.
Если повезёт в той бочке будет хоть лёгкий намёк на скисание. Если не повезёт…
— Мистер Блэквуд!
Растерянный и недоумевающий голос Джонса донёсся от телеги.
  
— Тут и правда… какой-то кислый дух. Еле-еле, но есть. Я б не заметил, если б не принюхался.
Я не шевельнулась. Не улыбнулась. Только спокойно и уверенно смотрела на Блэквуда, как смотрит человек, который всегда знает, о чём говорит.
Блэквуд медленно вышел из кареты. Выпрямился во весь рост, он был выше меня на полголовы, и смотреть на него приходилось снизу вверх. Вблизи его лицо казалось ещё более хищным: острые скулы отбрасывали тени на впалые щёки, тонкие губы были почти бескровными.