Закон против леди (СИ)

Сегодня всё станет по-настоящему. Не примерка в комнате, не эксперименты с сажей, не прогулки по переулкам. Сегодня я выйду на улицу в мужском платье. Заговорю чужим голосом. Войду туда, куда приличным женщинам вход запрещен. Если меня поймают…
Я отодвинула тарелку.
— Пора собираться.
Мэри достала корзинки. В одну уложила сюртук, аккуратно сложенный, чтобы не помялся. Сверху галстук, свёрнутый кольцом. И шляпу из мягкого фетра, которую можно было мять как угодно, она всё равно расправлялась.
  
— Пробку не забудь, — сказала я.
Она кивнула, достала из-под кровати жжёную пробку в тряпице и сунула во вторую корзинку. Туда же отправилась глиняная плошка с мокрой намыленной ветошью. Когда всё было уложено, я выдохнула. Тянуть больше было нельзя. Решительно стянула платье, оставшись в нижней рубашке. Мэри уже держала наготове льняной длинный лоскут.
— Туже, — сказала я, когда она начала обматывать.
Она затянула сильнее. Ткань врезалась в рёбра, сдавила грудь. Дышать стало труднее, каждый вдох давался с усилием, будто кто-то положил мне на грудь тяжёлый камень.
— Ещё виток. Вот так. Закрепи.
Мэри завязала концы, спрятала узел под слой ткани. Я посмотрела на себя насколько могла, опустив глаза. Грудь исчезла. Осталась плоская поверхность, как у мальчишки-подростка.
Я натянула рубашку, борясь с костяными пуговицами — пальцы дрожали, и застёжки не сразу попадали в петли. Следом надела штаны, застегнула пояс и сделала несколько пробных шагов по комнате, привыкая к свободе движений. Поверх лёг жилет из кремового хлопка с перламутром. Стоило застегнуть его и одёрнуть полы, как силуэт изменился: плечи стали казаться шире, талия прямее. И, наконец, ботинки. Грубая кожа охватила ступни — тяжёлая, непривычная после мягких женских туфель.
— Теперь платье, — сказала я.
Мэри подала коричневое платье. Я надела его поверх мужского костюма, затянула завязки по бокам. Ткань легла свободно, скрывая всё: и жилет, и штаны, и грубые мужские ботинки, едва видневшиеся из-под длинного подола.
Накинула шаль и подошла к зеркалу.
Из мутного стекла на меня смотрела странная женщина. Любой, кто знал меня прежнюю, решил бы, что за одну ночь я располнела на два размера.
— Госпожа, — Мэри нахмурилась, разглядывая моё отражение, — миссис Причард заметит. Она всё замечает, глазами так и шарит…
— Вот поэтому ты пойдёшь первая. Проверишь, что в коридоре никого.
Мэри понятливо кивнула, подхватила корзинку с вещами и шепнула:
— Я скоро, госпожа.
Она бесшумно выскользнула за дверь, оставляя меня одну. Тишина навалилась мгновенно — плотная, звенящая. В ней каждый звук казался оглушительным: и моё собственное, сбивчивое дыхание, и бешеный стук сердца, гулко отдающийся в висках.
Руки дрожали. Я прижала их к бёдрам, заставила себя дышать ровнее. Не помогло, дрожь перекинулась на колени, и пришлось сесть на кровать, чтобы не упасть.
Спокойно. Всё по плану. Ничего страшного ещё не произошло…
Дверь, наконец, скрипнула. Мэри просунула голову в щель, и глаза её блестели в полумраке.
— Никого, госпожа… — тихо выдохнула девушка и, перейдя на едва слышный шёпот, добавила: — Я пойду первой. Вы за мной, на расстоянии. Если что, кашляну.
Я взяла вторую корзинку, где лежала пробка и плошка с мокрой тряпкой. Подхватила трость. Бросила последний взгляд в зеркало, странная женщина смотрела на меня испуганными глазами. И вышла из комнаты.
Коридор был пуст и тёмен. Половицы скрипели под ногами, и каждый скрип казался громким, как пистолетный выстрел.
Мэри уже спускалась по лестнице, я видела её спину, мелькающую в полумраке. Тёмное платье, тёмная шаль, корзинка в руке. Служанка, идущая по делам. Ничего подозрительного.
Я двинулась следом. Ступенька за ступенькой, медленно, осторожно. Тяжёлые ботинки стучали по дереву непривычно громко, и я старалась ступать мягче, на носки.
Поворот. Ещё несколько ступеней… голоса внизу. Я замерла.
Это была миссис Причард — её громкий, квохчущий голос ни с чем не спутаешь. Ей вторила миссис Уоткинс, бледная тихоня с блёклыми глазами.
— … а я ей говорю, милочка, ну как же так можно, это же чистое безумие…
Судя по звуку, они были на кухне, но шаги приближались к коридору.
Мэри замерла на нижней площадке и обернулась с немым вопросом во взгляде. Я прижала палец к губам и вжалась в стену, стараясь слиться с тенью.
— … и что она ответила?
— А она, представьте себе, говорит мне…
Голоса проплыли мимо, затем хлопнула задняя дверь — женщины вышли во двор.
Плечи Мэри опустились. Я тоже с шумом выпустила воздух, оказывается, всё это время я не дышала.
— Быстро, — одними губами скомандовала я.
Мы скатились по оставшимся ступеням, проскользнули мимо кухни, где гремел углём Томми, и вырвались на улицу.
Яркий свет ослепил после сумрака лестницы. Я на мгновение зажмурилась, привыкая к солнцу, затем огляделась. Улица жила своей обычной жизнью: прохожие, телеги, лениво бредущие собаки. Никто не смотрел в нашу сторону. Никто не указывал пальцем. Тишину не разорвал крик: «Держите её, это переодетая женщина!» Мы это сделали. Самое простое — выйти незамеченными, осталось позади.
Смешавшись с толпой, мы двинулись дальше: я чуть впереди, Мэри на полшага позади, как и подобает почтительной служанке. Две обычные женщины, идущие на рынок. Ничего подозрительного.
Знакомые улицы, ставшие почти привычными за эти дни, мелькали мимо. Мы свернули в переулок, потом в другой. Улицы становились у́же, грязнее. Наконец, вот и он. Тот самый проход. Та самая щель между домами, от которой несло, как из выгребной ямы.
— Стой здесь и смотри в оба, — шепнула я. — Если кто пойдёт — громко кашляни.
Я бросила быстрый взгляд по сторонам, проверяя улицу, затем задрала голову, осматривая окна нависающих домов. Стёкла были грязными, мутными, занавешенными каким-то тряпьём. Ни движения, ни любопытного лица за ними не угадывалось. Улица тоже была пуста. Никого.
Успокоившись, я забрала у Мэри корзинку и боком протиснулась в тёмное, пахнущее гнилью нутро прохода, скрытое от посторонних глаз.
Пальцы нащупали боковые завязки. Рывок — и узлы послушно распустились. Я быстро стянула платье и шаль, свернула их и уложила в корзину.
Оставшись в одних брюках и жилете, я вытянула из второй корзины сюртук, встряхнула его и накинула на плечи.
Следом пошёл галстук. Я обмотала длинную полосу ткани вокруг шеи в несколько слоёв, поднимая намотку под самый подбородок. «Баррикада» из муслина и поднятого накрахмаленного воротника надёжно скрыла предательски гладкую шею и отсутствие кадыка.
Мягкую фетровую шляпу я надвинула на самый лоб, затеняя верхнюю часть лица. И, наконец, пробка. Быстрыми штрихами я прошлась обугленным краем по губе, подбородку и скулам, а затем растёрла сажу, превращая её в дорожную грязь и видимость трёхдневной щетины.
Подхватив корзинки, я двинулась к выходу.
Мэри стояла у входа в проход, вертя головой по сторонам. Стоило ей увидеть меня, как её глаза расширились, а рот чуть приоткрылся от удивления.
— Ну как? — спросила я, и мой низкий, хриплый, чужой голос прозвучал странно даже для меня самой.
Мэри смотрела на меня, и в глазах её читался суеверный страх. Она видела меня в мужском костюме вчера, в комнате, но там были знакомые стены, была привычная обстановка. А здесь, при свете дня, в этом вонючем переулке…
— Госпожа, вы… вы совсем как… — Она сглотнула. — Как настоящий. Сэр.
— Не называй меня госпожой, — сказала я. — Здесь я мистер Мюллер. Карл Мюллер. Запомни.
Она судорожно кивнула.
  
— Да… да, сэр.
— Хорошо. Иди первой. Я за тобой, на расстоянии.
Мэри забрала обе корзинки и выскользнула из переулка. Я выждала несколько секунд, глядя ей вслед. А затем двинулась за ней. Широким шагом, как ходят мужчины. Уверенно. Размашисто. Занимая пространство, будто весь мир принадлежит им по праву рождения.