Закон против леди (СИ)

Мир вдруг снова качнулся. Висок пронзило острой, ослепительной болью. Я схватилась за голову, зажмурилась, и темнота за закрытыми веками взорвалась картинками.
Другой переулок. Красные кирпичные стены, пластиковые мусорные баки, жёлтый свет фонаря над головой. Поздний вечер. Я иду домой после работы. В руке ключи, в ушах музыка из наушников.
Шаги за спиной. Я резко оборачиваюсь. Лицо в капюшоне. Молодое, злое. Нож в руке, тусклый блеск лезвия.
  
— Телефон и кошелёк! Быстро!
Страх. Но тело знает. Шаг в сторону, перехват руки с ножом, удар коленом в пах. Он сгибается пополам, я бью локтем в затылок. Он падает…
Их было двое… Удар сзади по голове и темнота.
  
Глава 16
 
Темнота отступила, и я снова стояла в переулке Лондона в 1801 году. Спина упиралась в сырую кирпичную стену. Ноги дрожали. Сердце колотилось где-то в горле, и каждый удар отдавался болью в висках.
Я догадывалась, что попала сюда не просто так. Что-то случилось. Что-то страшное. Люди не просыпаются в чужих телах, в чужих жизнях без причины.
Но одно дело догадываться. Другое — увидеть. Почувствовать тот удар, ту боль, ту темноту, которая пришла после. Узнать наверняка: та женщина, которой я была, умерла. Её больше нет. Есть другая я. В чужом теле и в чужом времени.
Странно, но осознание случившегося не сломало меня. Я ждала — сейчас накатит ужас, отчаяние, слёзы. Но ничего не было. Только пустота. И какое-то холодное спокойствие.
Может, слёзы придут потом. Может, я ещё буду оплакивать ту жизнь, то тело, тех людей, которых оставила там. Но не сейчас. Сейчас я просто стояла в грязном лондонском переулке и глубоко дышала, пытаясь унять адскую головную боль…
Новая вспышка, и мир снова исчез.
Белый халат. Блеск стальных чанов, уходящих куда-то вверх, к потолку, затянутому трубами и проводами. Запах: хмель, солод, что-то тёплое и дрожжевое…
Образ исчез, сменился другим.
Ребёнок на велосипеде. Маленькая девочка с растрёпанными косичками, ноги едва достают до педалей. Она едет вдоль речки, солнце слепит ей глаза, ветер треплет волосы, а впереди бесконечная грунтовая дорога, свобода, лето и счастье.
Очередной всплеск воспоминаний, и я застонала, схватившись за голову. Виски сдавило так, будто голову зажали в тиски и медленно сжимали.
Бабушкины руки в муке. Мягкое, податливое тесто под пальцами. Запах дрожжей и ванили. Голос, тёплый, чуть хрипловатый: «Не торопись, внученька. Тесто спешки не любит».
Спортивный зал в деревенском доме культуры. Маты на полу, пахнет пылью и потом. Дед в тренировочных штанах, седой, жилистый: «Ещё раз. Не думай — делай.»
Чьё-то лицо. Мужское. Молодое. Знакомое до боли, до слёз, до кома в горле.
Поплавок на воде. Красная точка в серой утренней мгле. Туман над рекой, запах тины и табачного дыма. Большая тёплая рука на моём плече. Дед Сергей.
Образы сыпались один за другим, без порядка, без смысла, как осколки разбитого зеркала. Каждый резал, каждый болел, и я не могла их остановить, не могла отвернуться, не могла даже закрыть глаза.
Тошнота подступила к горлу. Я согнулась пополам, пытаясь отдышаться. Сердце колотилось так, будто я пробежала милю. Пот выступил на лбу, холодный, липкий. Во рту пересохло.
Мир вокруг качался, плыл, двоился. Я видела переулок: грязные стены, лужи, чью-то тень в дальнем конце и одновременно что-то другое, залитое солнцем, зелёное, пахнущее травой и речной водой. Два мира накладывались друг на друга, и от этого наложения голова раскалывалась ещё сильнее.
Нужно домой.
Эта мысль пробилась сквозь хаос, простая и ясная, как колокол сквозь туман. Домой. На Монтегю-стрит. К Мэри. Там безопасно. Там можно лечь и закрыть глаза, и, может быть, это прекратится.
Я выпрямилась, опираясь на трость. Пальцы сжимали набалдашник так крепко, что побелели костяшки.
Свёрток с колбасой так и лежал в грязи, бумага размокла, и рядом суетились две крысы, большие, наглые, с блестящими глазками. Я посмотрела на них и отвернулась. Черт с ней. Пусть подавятся. Главное — дойти.
Первый шаг дался с трудом. Больная нога, которую я почти перестала замечать в последние два дня, вдруг напомнила о себе, полыхнула болью от лодыжки до бедра. Но это была знакомая боль, понятная, телесная. Не то что этот хаос в голове.
Я шла, опираясь на трость, цепляясь за стены. Переулок казался бесконечным, хотя я помнила: он был коротким, всего несколько десятков шагов. Но каждый шаг давался с таким трудом, будто я брела по пояс в воде.
Вышла на улицу. Шум тут же ударил по ушам: голоса, стук колёс, ржание лошади, крик разносчика. Люди, много людей, все куда-то спешат, все заняты своими делами. Никому нет дела до женщины, которая шатается у стены, как пьяная.
Хотя нет. Дело есть.
Пожилая женщина в чепце, с корзиной в руках шарахнулась от меня, будто я была заразной. Отступила на шаг, прижала корзину к груди, посмотрела с таким выражением, будто я попыталась её укусить.
— Ты гляди, — сказала она кому-то невидимому. — Средь бела дня, а уже набралась. И ведь одета прилично…
Поворот. Ещё один. Знакомая улица, знакомые дома. Вот лавка с вывеской, на которой нарисован сапог. Вот дом с красной дверью. Вот фонарь на углу, кривой, покосившийся.
Но вот образ накатывает снова: городская улица, но другая, совсем другая. Ровный асфальт вместо булыжника. Машины вместо карет. Люди в странной одежде, без шляп, без чепцов, женщины в брюках…
Я споткнулась и едва не упала. Схватилась за ограду чьего-то палисадника. Железные прутья были холодными под пальцами, и этот холод отрезвил, вернул в реальность. Лондон. Тысяча восемьсот первый год. Монтегю-стрит, два квартала до дома.
Иди. Просто иди.
Мужчина в тёмном сюртуке посторонился, давая мне пройти. Бросил быстрый, оценивающий взгляд и отвернулся. Я видела, как дёрнулся уголок его рта. Брезгливость? Презрение? Неважно. Всё неважно.
Ещё один квартал. Ещё несколько домов. Вот он: серый, обшарпанный, с облупившейся краской на двери. Дом миссис Дженнингс. Мой дом. Временный, ненадёжный, но сейчас — единственное место, где я хотела быть.
Ступеньки. Три ступеньки до двери. Я считала их, чтобы не упасть. Одна. Две. Три. Дверь. Тяжёлая, деревянная, с потемневшей латунной ручкой. Я толкнула её, она поддалась, и тёмный коридор обнял меня запахом варёной капусты и сырости.
Лестница. Господи, ещё одна лестница. Я стояла у подножия, задрав голову, и смотрела наверх. Ступеньки уходили в полутьму, крутые, узкие, бесконечные.
Я взялась за перила и начала подъём.
Каждая ступенька была отдельным подвигом. Поднять ногу, опереться на трость, перенести вес, подтянуться за перила. И снова. И снова. Лестница скрипела под моими шагами, и этот скрип отдавался в голове, как удары молота.
На середине подъёма накатила новая волна.
Университет. Мраморные лестницы, длинный коридор с высокими потолками, гул голосов, запах книг и кофе. Девушка идёт с сумкой через плечо. Сумка тяжёлая, набитая учебниками, и ноги гудят после пяти пар подряд…
Я покачнулась, крепче схватилась за перила и продолжила подъем. Наконец, последние ступеньки. Дверь в нашу комнату. Толкнула её и ввалилась внутрь.
— Госпожа!
Высокий, испуганный голос Мэри ударил по ушам. Я видела её лицо, белое пятно в полутьме комнаты, расширенные глаза, приоткрытый рот. Она вскочила с табурета у окна, бросилась ко мне, и её руки подхватили меня под локоть.
— Госпожа, что с вами? Что случилось? Вы белая как полотно!
  
— Кровать, — выдавила я. — Помоги… лечь.
Мэри охнула, подхватила меня крепче. Она была маленькой, худенькой, всё ещё слабой после болезни, но сейчас её руки казались сильными, надёжными. Она довела меня до кровати и помогла опуститься на матрас. Я обессиленно упала на подушку, не снимая шали, не разуваясь, и закрыла глаза.
— Госпожа? Госпожа, вы меня слышите?