Закон против леди (СИ)

— Катрин не должна ни о чём беспокоиться. Мы обо всём позаботимся.
Последние слова он произнёс, глядя не на меня, на Лидию. И в его голосе было обещание, не имеющее ко мне никакого отношения.
Они ушли вместе. Их голоса ещё некоторое время доносились из коридора — тихие, почти интимные. Смех Лидии серебристый, игривый. Низкий ответ Колина, слов которого я не разобрала.
Потом тишина.
  
Я лежала неподвижно, глядя в потолок, где тени от свечей выплясывали странный, беззвучный танец. Мысленно я складывала кусочки головоломки, один к одному, как пасьянс.
Итак, если всё это реально, если я действительно застряла в 1801 году, в теле избиваемой жены, то передо мной вырисовывалась весьма неприглядная картина. Муж-садист, который бьёт за пролитое вино и неправильно поданный чай. Младшая сестра, мечтающая занять моё место. Роман между ними, тлеющий, возможно, уже не первый год. И месяц полной беспомощности с моей стороны. Месяц, за который может случиться что угодно.
Я не знала, кто я на самом деле и как оказалась здесь. Не знала, вернусь ли когда-нибудь обратно и есть ли вообще куда возвращаться. Не знала даже, реально ли всё это или я просто лежу в коме где-то в своём времени, и мой разум рисует эту причудливую, жестокую фантазию.
Но если это реальность, мне придётся играть по её правилам. И первое правило выживания: собери информацию, прежде чем действовать.
Дверь тихонько скрипнула. Я скосила глаза и увидела Мэри, она проскользнула в комнату бесшумно, как мышка, прижимая к груди стопку свежих полотенец. Её присутствие было одновременно успокаивающим и тревожным: я понимала, что Колин мог приставить её следить за мной.
— Миледи нужно что-нибудь? — она говорила робко, почти шёпотом.
Я смотрела на неё оценивая. Круглое простоватое лицо. Опущенные глаза. Руки, нервно теребящие край полотенца. Но в том, как она держалась, чуть в стороне от двери, чтобы видеть и комнату, и коридор, читалась привычка к осторожности. Привычка человека, который тоже чего-то боится в этом доме.
— Да, Мэри. Скажи… как давно ты служишь здесь?
— Третий год, миледи, — она подошла ближе, чтобы поправить свечу на прикроватном столике. — С самого вашего замужества. Меня наняли как вашу личную горничную.
— И все это время… — я замолчала, подбирая слова.
— Все это время я молилась за вас, госпожа, — тихо произнесла Мэри, не поднимая глаз.
Я протянула руку и коснулась её ладони. Мэри вздрогнула от неожиданности. Катрин никогда так не делала, я знала это из её воспоминаний. Катрин держала дистанцию, как её учила маменька: доброта к слугам — да, но не фамильярность.
— Спасибо, Мэри, — я не убрала руку. — Мне понадобится твоя помощь.
— Моя помощь? — она, наконец, подняла глаза, и в них читалось смятение.
— Да. Для начала мне нужно знать всё о распорядке дня милорда. Его привычки, его занятия, его друзья и гости. Всё, что ты видела и слышала за эти три года.
— Но… зачем вам это, миледи?
Я улыбнулась краем губ, едва заметно.
— Скажем так… я хочу лучше понимать своего мужа. Хочу быть более… внимательной женой.
Мэри молчала, переминаясь с ноги на ногу. Я видела, как в её голове идёт борьба — страх перед хозяином против чего-то другого. Против того молчаливого союза, который связывает всех, кто боится одного и того же человека.
— Ты ведь хочешь помочь своей госпоже? — мягко добавила я.
Пауза длилась, казалось, целую вечность. Огонь в камине потрескивал, свечи мерцали, за окном совсем стемнело.
— Да, миледи, — наконец произнесла Мэри. — Я хочу вам помочь.
— Тогда расскажи мне всё.
— С чего начать, госпожа?
Я откинулась на подушки, чувствуя, как впервые за этот бесконечный день что-то похожее на план начинает складываться в голове.
— С самого начала, Мэри. Расскажи мне всё, что знаешь.
  
Глава 3
 
Первые дни слились в одну тягучую, бесконечную полосу боли и скуки. Я просыпалась от серого света, сочащегося сквозь шторы, лежала, глядя в лепной потолок, слушала, как где-то внизу оживает дом: скрип половиц, приглушённые голоса слуг, звон посуды на кухне, и снова проваливалась в беспокойную дрёму, полную обрывочных, бессмысленных снов.
Нога болела постоянно. Не острой, пронзающей болью первого дня, а тупой, ноющей тяжестью, которая пульсировала в такт сердцебиению и не давала забыть о себе ни на минуту. Доктор Моррис приходил каждое утро, осматривал шину, менял повязки, кивал с удовлетворённым видом и повторял одно и то же: полный покой, никаких движений, терпение. Месяц. Целый месяц в этой постели, в этой комнате, в этом теле.
Я была узницей, и стены моей роскошной тюрьмы давили всё сильнее с каждым днём.
Труднее всего оказалось привыкнуть к мелочам. К тому, что, казалось бы, должно быть простым, обыденным, незаметным, но здесь, в этом времени, превращалось в испытание.
Утро начиналось с Мэри. Она появлялась на рассвете, неся медный таз с тёплой водой, от которой поднимался лёгкий пар, и стопку полотенец. Ставила всё это на прикроватный столик, помогала мне приподняться, и я умывалась, сидя в постели, протирая влажной тряпкой лицо, шею, руки. Это называлось «утренний туалет». Не душ. Не ванна. Таз.
В первое утро я машинально спросила, нельзя ли принять ванну, и Мэри посмотрела на меня с таким искренним недоумением, что я тут же исправилась, сослалась на головокружение, на спутанные мысли после удара. Но её взгляд я запомнила. И больше таких ошибок не делала.
Я знала, что где-то существует другой способ умываться. Вода, льющаяся сверху, тёплая, обильная, смывающая всё одним потоком. Я помнила ощущение, но не могла вспомнить место. Не могла представить свою ванную комнату, её стены, цвет плитки, форму зеркала. Только смутное, тоскливое знание: раньше было проще. Раньше было иначе.
Волосы мыли раз в неделю, если повезёт. Какой-то травяной настойкой, густой и пахучей, от которой они становились жёсткими, как солома, и путались так, что Мэри по часу расчёсывала их гребнем из слоновой кости, а я закусывала губу, чтобы не вскрикнуть. Зубы чистили порошком из толчёного мела с мятой, он скрипел на эмали и оставлял во рту привкус извести, который не смывался до самого завтрака.
А ещё был ночной горшок.
Он стоял в углу комнаты, спрятанный в деревянном «стуле», задрапированном бархатом, якобы для приличия. Мэри опорожняла его дважды в день, утром и вечером, и каждый раз я отворачивалась к стене, чувствуя, как щёки заливает жаром. Для неё это была обычная работа, часть рутины, не заслуживающая внимания. Но для меня, меня настоящей, той, которая помнила что-то другое, — это было унизительно до тошноты.
Я знала, что существует иной способ. Что-то белое, гладкое, удобное. Мягкая бумага, не царапающая кожу. Не это грубое полотно, от которого всё саднило. Но откуда я это знала? И почему тело Катрин не испытывало никакого дискомфорта, принимая всё как должное?
Эти мелочи: таз вместо душа, мел вместо пасты, горшок вместо… чего-то другого, напоминали мне каждый день, каждый час — я здесь чужая. Я не Катрин. И никогда ею не буду.
Запахи преследовали меня постоянно, неотступно, не давая забыть, где я нахожусь.
В коридорах пахло свечным воском, застоявшимся воздухом и чем-то затхлым: старым деревом, пылью, скопившейся за портьерами, плесенью, притаившейся в углах. Когда Мэри открывала дверь, впуская сквозняк из коридора, я ловила эти запахи и морщилась, хотя старалась не показывать. Из кухни иногда тянуло жареным мясом, но к нему примешивалось что-то прогорклое, то ли масло было не первой свежести, то ли сама печь давно требовала чистки.
  
Духи Лидии были отдельным испытанием. Она обливалась ими щедро, не жалея, и тяжёлый, приторный аромат: роза? жасмин? что-то удушающе-сладкое. Он въедался в обивку мебели, в шторы, в само постельное бельё, и висел в воздухе ещё долго после её ухода. После каждого визита у меня раскалывалась голова, и я просила Мэри открыть окно хоть на минуту, хоть на щёлочку, но та качала головой и объясняла, что сквозняки опасны для больных.