Закон против леди (СИ)

Глупая. Бедная глупая Лидия.
Она не понимала. Не видела того, что видела я. Колину нужны были её деньги. И чтобы их получить, он должен был сначала избавиться от меня. А потом… потом ему понадобится следующая жертва. И следующая. Такие люди не останавливаются.
— А ты, Катрин?
Голос Колина вырвал меня из мыслей. Я подняла глаза и встретила его холодный, как зимнее небо взгляд. Взгляд человека, который смотрит на шахматную фигуру, решая, когда её убрать с доски.
  
— Как твоё здоровье? Нога больше не беспокоит?
— Благодарю, намного лучше.
— Чудесно.
Он улыбнулся, той же обаятельной, пустой улыбкой и вернулся к утке. Я перестала для него существовать. Снова превратилась в предмет мебели, в пятно на обоях, в ничто.
Ужин тем временем продолжался.
Лакеи бесшумно меняли блюда. Лидия щебетала о каком-то новом романе Фанни Бёрни, который прислали из Лондона. Колин вставлял остроумные замечания. Свечи потрескивали, роняя капли воска на серебряные подсвечники. За окном сгущалась темнота.
После ужина я сослалась на усталость и поднялась к себе. Лестница далась легче, чем в прошлый раз, нога болела меньше, или я просто научилась не обращать внимания на боль. Колин предложил помочь, но я отказалась. Вежливо. Холодно. Так, как отказала бы чужому человеку на улице.
Мэри уже ждала в комнате. Она разожгла камин, и огонь весело потрескивал, отбрасывая тёплые отблески на стены. На кровати лежала приготовленная ночная сорочка — белая, батистовая, с кружевом на воротнике.
Я закрыла дверь. Повернула ключ, такой же, как в Синей комнате, разве что этот замок работал.
— Слушай внимательно, — сказала я тихо, глядя Мэри в глаза. — До рассвета, часа в четыре, может, в пять пошлёшь за доктором Моррисом. Скажешь: госпоже дурно, началось среди ночи, боимся за её жизнь.
Мэри кивнула, не отводя взгляда.
— Ты проведёшь его сюда, ко мне. Я буду лежать в постели, изображать боль. Потом, через несколько минут, выйдешь в коридор. Возьмёшь стопку любых простыней, первых попавшихся. И будешь ждать в коридоре рядом с Синей комнатой.
— Ждать чего, госпожа?
— Я попрошу его позвать тебя. Он выйдет в коридор. И тогда…
Я сделала паузу. Слова давались тяжело, словно каждое весило фунт.
— Тогда ты споткнёшься. Упадёшь. Не сильно, просто потеряешь равновесие. Прямо у двери Синей комнаты. Обопрёшься о дверь, чтобы не упасть. И дверь откроется.
Мэри побледнела. Я видела, как она сглотнула, как дрогнули её губы.
— А если они проснутся?
— Постарайся, чтобы не проснулись. Тихо. Без грохота. Дверь толкнёшь легко, локтем. Выжди немного, убедись, что доктор Моррис все увидел, а затем прикроешь.
Молчание. Огонь в камине выстрелил снопом искр, и тени на стенах заплясали, как призраки.
— Я поняла, госпожа.
— Хорошо. — Я положила руку ей на плечо. — Иди спать. Тебе понадобятся силы. Разбуди меня за час до рассвета.
— Да, миледи.
Мэри помогла мне переодеться в ночную сорочку, расплела волосы, задула лишние свечи. Всё как обычно, всё как каждый вечер. Только руки у неё чуть дрожали, и она избегала смотреть мне в глаза.
Когда дверь за ней закрылась, я легла и уставилась в потолок.
Странно. Я ждала, что меня накроет страх. Паника. Что руки начнут дрожать, а сердце колотится. Но ничего этого не было. Только холодная, почти пугающая сосредоточенность. Как у человека, который давно принял решение и теперь просто ждёт.
Сон не шёл… Угли в камине догорали, рисуя тусклые отблески на лепнине. Знакомые купидоны в углах превратились в бесформенные тени. Я прислушивалась к звукам дома.
Скрип половицы где-то в коридоре. Далёкий смех — служанки на кухне, ещё не ушли спать. Гулкий, торжественный бой часов в холле. Одиннадцать ударов. Потом тишина. Потом двенадцать. Полночь. Ещё тишина, долгая, звенящая. Один удар. Середина ночи.
Где-то хлопнула дверь. Я напряглась, вслушиваясь. Нет, не в этом крыле. Дальше. Кухня, должно быть последняя служанка ушла спать.
И тогда шаги. Я узнала их сразу. Мягкие. Крадущиеся. Почти неслышные. Так ходит человек, который не хочет быть замеченным. Так ходит вор в чужом доме. Так ходит любовник к чужой жене.
Шаги приближались. Мимо моей двери, я затаила дыхание, хотя знала, что он не остановится. Мимо пустой гостевой. Дальше по коридору. К Синей комнате.
Скрип половицы, той самой, третьей от моей двери, я уже выучила все звуки этого дома. Потом снова тишина и тихий, почти неслышный скрип петель.
Он вошёл.
Я представила себе: Лидия, ждущая его в постели. Золотые волосы, разметавшиеся по подушке. Сияющие глаза. Протянутые руки. Шёпот: «Я так скучала, так ждала…» И он, снисходительно принимающий её обожание, как принимают дань, причитающуюся по праву.
Я закрыла глаза. Попыталась уснуть. Но сон не шёл, только ожидание, тягучее, бесконечное. И рассвет, который полз к горизонту медленнее, чем когда-либо в моей жизни…
Мэри появилась, когда небо за окном только начало сереть.
Не чёрное уже, тёмно-синее, как чернила, разбавленные водой. У горизонта, там, где за деревьями угадывались холмы, проступала узкая полоска: серая, потом розоватая, потом бледно-золотая. Рассвет.
— Госпожа.
Шёпот, еле слышный.
— Пора.
Я села, откидывая одеяло. Тело было странно лёгким, почти невесомым. Так бывает после бессонной ночи, когда усталость переходит в какое-то особое, звенящее состояние, похожее на лихорадку.
— Посылай за доктором.
Мэри кивнула и исчезла. Её шаги простучали по коридору, по лестнице, затихли где-то внизу.
Я встала. Накинула шаль поверх ночной сорочки — тёплую, шерстяную, пахнущую лавандой. Подошла к камину, угли давно погасли, только горстка пепла осталась на решётке. В комнате было зябко, и я почувствовала, как мурашки бегут по коже.
Хорошо. Холод поможет выглядеть бледной. Больной. Испуганной.
Потом вернулась в постель. Разметала волосы по подушке, тёмные пряди на белом полотне. Расслабила лицо. Попыталась замедлить дыхание. И стала ждать.
Время тянулось. Где-то в глубине дома кто-то прошёл, наверное, кухарка, начинающая день. Запела птица за окном — робко, неуверенно, пробуя голос. Потом ещё одна. Свет за окном становился всё ярче, разгоняя ночные тени.
А затем стук колёс по гравию. Карета. Он приехал. Внизу заговорили — приглушённо, встревоженно. Мэри что-то объясняла, каждое слово звенело от напряжения. Низкий мужской ответ. Топот ног по ступеням. Дверь распахнулась.
— Миледи!
Доктор Моррис стоял на пороге, и я невольно почувствовала укол совести.
Его подняли с постели в предрассветный час, и это было видно с первого взгляда. Седые волосы растрёпаны, галстук повязан криво, сюртук застёгнут не на те пуговицы. Он держал саквояж в одной руке, а другой придерживал очки, съехавшие на нос.
Но глаза. Глаза были ясными, внимательными. Глаза человека, который видел сотни больных и умирающих. И который никогда не отказывал в помощи.
— Доктор… — прошептала я.
Голос вышел хриплым, надломленным.
— Голова… такая боль… с самой ночи… не могу пошевелиться…
Он подошёл к кровати, присел на край. Его тёплая, сухая ладонь легла мне на лоб, так матери кладут ладонь на лоб больного ребёнка, проверяя температуру. Пальцы скользнули к запястью, нащупали пульс.
— Лихорадки нет, — пробормотал он. — Кожа прохладная. Пульс учащённый, но это может быть от боли.
Он приподнял моё веко, заглянул в зрачок. Я видела его лицо совсем близко: морщины вокруг глаз, седая борода, чуть неровно подстриженная. Внимательные серые глаза, в которых читалась тревога.
— Где именно болит?
  
— Здесь… — Я показала на затылок, на то место, где когда-то — целую вечность назад — была рана после падения с лестницы. — Пульсирует… как тогда, после удара…
Он нахмурился. Его пальцы осторожно прощупали мой затылок.
— Возможно, последствия травмы дают о себе знать, — сказал он медленно. — Такое бывает. Нужны капли. Лауданум облегчит боль, поможет уснуть. У вас есть?