Закон против леди (СИ)

В синюю комнату ночные гости не заглядывали.
Присутствие маменьки сковывало их. Слишком рискованно: вдруг она выйдет ночью за водой, вдруг услышит шаги. Колин был осторожен. Он всегда был осторожен, я уже успела это понять.
Но я-то знала. Я слышала их раньше, в те ночи, когда боль не давала уснуть и я лежала, уставившись в темноту потолка. Сон в чужом теле, в чужом времени, был чутким, тревожным, я просыпалась от любого шороха. И слышала: мягкие шаги после полуночи, когда весь дом погружался в сон. Колин шёл по коридору к синей комнате. Шёл осторожно, крадучись, как вор в собственном доме. Тихий скрип двери. Потом тишина до самого рассвета. И снова шаги обратно, в хозяйскую спальню, пока слуги ещё не проснулись…
  
На восьмой день маменькиного визита я проснулась от звука, который показался мне райской музыкой: стук колёс по гравию подъездной дорожки.
Карета. Карета, которая увезёт её прочь.
Я лежала неподвижно, прислушиваясь. Голоса внизу, приглушённые расстоянием, но различимые. Маменька давала последние указания кучеру, Лидия что-то щебетала про погоду и дорогу, Колин желал тёще счастливого пути и приглашал приезжать снова. Потом хлопнула дверца кареты, лошади тронулись, и цокот копыт постепенно затих вдали.
Тишина.
Настоящая, благословенная тишина. Никакого щебетания, никаких историй про балы и женихов, никакой удушающей заботы. Только потрескивание углей в камине и далёкий перезвон часов где-то в глубине дома.
Я откинулась на подушки и закрыла глаза. Впервые за неделю дня можно дышать. Можно думать. Можно действовать.
Визит доктора Морриса пришёлся на следующий день, и он превзошёл все мои ожидания.
Он появился после полудня, когда бледное весеннее солнце, наконец, пробилось сквозь пелену облаков и залило комнату неярким, но тёплым светом. Мэри провела его наверх, и я слышала его тяжелые, размеренные шаги еще на лестнице. Шаги человека, который никуда не спешит, потому что знает: всему своё время.
— Миледи.
Он вошёл, неся свой потёртый кожаный саквояж, и кивнул мне с той сдержанной теплотой, которую я уже научилась узнавать и ценить. В его присутствии я чувствовала себя… не в безопасности, нет. Но хотя бы не совсем одинокой.
— Доктор Моррис. Рада вас видеть.
— Как вы себя чувствуете?
— Лучше. — Я чуть приподнялась на подушках. — Намного лучше, чем неделю назад.
— Вот и проверим.
Он присел на край кровати, привычным движением откинул одеяло и осторожно взял мою ногу в руки. Его теплые пальцы ощупали лодыжку, надавили в нескольких точках. Я следила за его лицом, пытаясь прочесть вердикт в глубоких морщинах у глаз, в изгибе губ под седой бородой.
— Так… — он кивнул сам себе. — А если вот так? Больно?
— Немного. Терпимо.
— А здесь?
— Почти не чувствую.
Он выпрямился, и я увидела в его глазах то, чего ждала все эти бесконечные недели. Удовлетворение. Спокойную профессиональную уверенность человека, который видит результат своей работы.
— Кость срастается хорошо, миледи. Лучше, чем я смел надеяться. — Он склонился к саквояжу и достал что-то длинное, завёрнутое в тёмную ткань. — Я принёс вам кое-что.
Положил свёрток на кровать рядом со мной. Я развернула ткань и замерла.
Трость.
Не простая палка, какие вырезают из первой попавшейся ветки, — изящная трость из тёмного полированного дерева, отливающего красноватым оттенком в свете из окна. Серебряный набалдашник в форме львиной головы. Лев скалился, показывая крошечные клыки, и его глаза два маленьких рубина поблёскивали, как капли застывшей крови.
— Она принадлежала моему отцу.
Доктор Моррис говорил глуше обычного, и я подняла на него глаза.
— Он был военным хирургом. Служил ещё при старом короле, при Георге II. Прошёл войну за австрийское наследство, был при Фонтенуа. Там и сломал ногу, неудачно упал, когда тащил раненого с поля боя. — Он помолчал, глядя на трость. — Эта трость помогала ему ходить до конца жизни. Двадцать три года.
— Доктор, я не могу…
— Можете.
Он поднял руку, обрывая мои возражения.
— Она лежит у меня в шкафу уже пятнадцать лет, с тех пор как отец умер. Пылится без дела. А вам она нужна. — Он чуть улыбнулся. — Отец был бы рад узнать, что она снова кому-то служит.
Я провела пальцами по гладкому дереву, по холодному серебру львиной гривы. Горло сжалось, и несколько мгновений я не могла говорить.
— Спасибо, — выдавила наконец. — Я… не знаю, как вас благодарить.
— Не нужно благодарить. Как только выздоровеете, вернете.
Он встал, отряхнул колени и снова полез в саквояж — на этот раз за бумагами.
— Теперь о правилах. Вы можете ходить, но только с тростью и только понемногу. Начните с четверти часа в день, потом постепенно увеличивайте. Лестницы с осторожностью, держитесь за перила, не торопитесь. И никаких резких движений, слышите? Кость срослась, но ещё не окрепла полностью. Если упадёте или оступитесь неудачно всё может начаться сначала.
— Я буду осторожна.
— Ещё две-три недели щадящего режима, и вы сможете ходить почти как прежде. Небольшая хромота, возможно, останется на какое-то время, но и она пройдёт. Вы молоды, миледи. Тело восстановится.
Две-три недели. Целая вечность и одновременно ничтожно малый срок. Достаточно, чтобы сбежать. Достаточно, чтобы добраться до Лондона. Достаточно, чтобы начать борьбу.
— Я загляну через неделю, проверю, как идёт восстановление. — Доктор Моррис застегнул саквояж. — Если до этого возникнет сильная боль или отёк пошлите за мной немедленно. В любое время.
— Непременно.
Он направился к двери, и вскоре его шаги затихли в коридоре, потом на лестнице, потом внизу. Хлопнула входная дверь…
Колин появился меньше чем через час, словно кто-то послал ему весточку о визите доктора.
Он вошёл стремительно, уверенно, как всегда: хозяин дома, хозяин положения, хозяин всего, на что падал его взгляд. На губах играла улыбка, и если бы я не знала его так хорошо, могла бы принять её за искреннюю радость.
— Дорогая!
Он подошёл к кровати и взял мою руку, поднося к губам. Прикосновение было мимолётным, формальным, губы едва коснулись костяшек пальцев.
— Доктор Моррис сообщил мне чудесную новость. Ты, наконец, сможешь встать!
— Да. — Я показала ему трость, не выпуская из рук. — С этим пока, но всё же…
— Какая прелесть! — Он взял трость, повертел в пальцах, разглядывая серебряного льва. — Откуда такое сокровище?
— Доктор Моррис дал на время. Говорит, принадлежала его отцу.
— Как… трогательно.
В его голосе мелькнула нотка презрения, но тут же исчезла, спрятанное за безупречной маской заботливого мужа. Он вернул трость и прошёлся по комнате, заложив руки за спину. Я следила за ним, как следят за змеёй, которая пока свернулась кольцом, но может ударить в любой момент.
— Лестница, конечно, будет проблемой поначалу. — Он остановился у окна, и солнечный свет очертил его силуэт золотым контуром. — Но не беспокойся, дорогая. Я буду помогать тебе. Каждый раз, когда понадобится спуститься или подняться, просто позови, и я приду.
— Как мило с твоей стороны, — сказала я ровно.
— И знаешь, что меня особенно радует?
Он повернулся ко мне, и в его светлых глазах блеснуло предвкушение.
— Теперь ты сможешь ужинать с нами в столовой. Как подобает хозяйке дома. Лидия, конечно, прекрасно справлялась в твоё отсутствие, но… — он развёл руками, — это всё-таки твоё место, Катрин. Твоё место рядом со мной.
Твоё место. Под моим присмотром. Где я смогу следить за каждым твоим словом, за каждым твоим взглядом, за каждым кусочком, который ты положишь в рот.
  
— Я буду рада вернуться к своим обязанностям, — ответила я, и голос не дрогнул.
— Вот и славно.
Он снова подошёл к кровати, наклонился и поцеловал меня в лоб. Прикосновение губ было сухим, мимолётным. Не поцелуй мужа, а печать владельца на своей собственности.
— Отдыхай пока. Набирайся сил.