Закон против леди (СИ)

Но сейчас мне нужно было хоть чем-то занять руки. Хоть чем-то отвлечь мысли от флакона в ящике, от улыбки Колина, от слов, которые звучали как угроза.
Я взяла книгу, открыла наугад. Пожелтевшие страницы, мелкий шрифт, знакомые слова молитв. «Отче наш, сущий на небесах…» Я листала медленно, не вчитываясь: утренние молитвы, вечерние молитвы, молитвы за больных, молитвы за умирающих…
  
Стоп.
Я вернулась на несколько страниц назад. Что-то мелькнуло — не молитва, что-то другое.
«Таблица родства и свойства, в коей указаны все степени, в которых брак запрещён Англиканской церковью».
Две колонки, аккуратно разлинованные. Слева — «Мужчина не может жениться на своей…», справа — «Женщина не может выйти замуж за своего…». Я начала читать левую колонку.
«Бабушке, жене дедушки, бабушке жены, сестре отца, сестре матери, жене брата отца, жене брата матери…»
Список был длинным. Бабушки, тётушки, племянницы, свояченицы… Я скользила глазами по строчкам, и сердце билось всё быстрее.
«… матери жены, дочери жены, жене сына, жене брата, сестре жены…»
Я замерла.
Перечитала строчку. Потом ещё раз, медленно, по слогам, чтобы убедиться, что не ошиблась.
«Сестра жены».
Сердце забилось быстрее. Мужчина не может жениться на сестре своей жены. Это запрещено церковью. Это считается… я поискала глазами пояснение, нашла внизу страницы, мелким шрифтом:
«Степени родства и свойства, в которых брак запрещён законами Бога и сим царством…»
Законы Божьи и законы королевства. Запрещённые степени родства. Инцест — не по крови, но по браку. Женившись на Катрин, Колин стал родственником всей её семьи. Её мать — его тёща. Её брат — его шурин. Её сестра — его свояченица.
И брак с ней запрещён.
Я откинулась на подушки, чувствуя, как что-то тёплое разливается в груди. Надежда — забытое, почти незнакомое чувство, от которого щипало в глазах и перехватывало дыхание. Колин не сможет жениться на Лидии. Его план — весь этот чудовищный план с моей смертью и новым браком невозможен. Церковь не позволит. Закон не позволит. Я в безопасности.
Несколько долгих мгновений я просто лежала, глядя в потолок, и позволяла себе верить. Позволяла себе представить: Колин узнаёт, что не может получить Лидию даже после моей смерти. Его лицо искажается от ярости и бессилия. План рушится. Я выживаю.
А потом память Катрин шевельнулась, подбросив обрывок давнего разговора.
Гостиная в родительском доме. Отец у камина с бокалом портвейна. Маменька вышивает у окна. Разговор о ком-то из соседей — мистер Гринвуд, кажется? Или Гринфилд? Неважно. Важно другое.
«Женился на сестре покойной жены, представляете? Какой скандал!»
«Скандал-то скандал, — отец пожал плечами, — но венчание состоялось. Викарий согласился, родня не возражала. Брак оспоримый, но не ничтожный, пока никто не подаст жалобу в церковный суд, он законен. А кто станет жаловаться? Семья невесты только рада».
Оспоримый. Не ничтожный.
Тепло в груди начало остывать, превращаясь в знакомый, тошнотворный холод.
Я снова посмотрела на страницу молитвослова. Буквы расплывались перед глазами, но я уже не читала, я думала. Вспоминала. Складывала кусочки воедино.
Такие браки случались. Редко, с оглядкой, под шёпот соседей, но случались. Нужен был лишь священник, готовый закрыть глаза на запрет. За деньги, по знакомству, из сочувствия к «влюблённым». А потом тишина. Никто не жаловался в церковный суд, потому что некому было жаловаться. Семья невесты праздновала удачную партию, а до посторонних никому не было дела.
Кто оспорит брак Колина и Лидии?
Маменька? Она будет рыдать от счастья, что вторая дочь тоже стала виконтессой. Эдвард? Брат едва помнил, как выглядит младшая сестра, у него своя жизнь, своя семья, свои заботы. Соседи? Они пошепчутся за спиной и отправят поздравительные письма.
Никто. Никто не станет оспаривать.
Надежда умерла тихо, без агонии, просто истаяла, как свеча на сквозняке. Я лежала неподвижно, глядя в лепной потолок, и чувствовала себя такой измотанной, такой бесконечно уставшей, словно прожила за эти минуты целую жизнь.
Колин мог жениться на Лидии. После моей смерти — приличный траур, год или чуть меньше, — а потом тихое венчание в сельской церкви, подальше от лондонских сплетников. Пятнадцать тысяч фунтов приданого перейдут к нему, как перешли когда-то мои двадцать тысяч. Общество поворчит и забудет. Такое случалось и раньше.
Его план был не фантазией отчаявшегося человека. Его план был абсолютно, пугающе реалистичен.
Флакон лауданума в ящике столика. Лестница, с которой так легко упасть снова. Подушка, которой можно накрыть лицо спящей женщины. Тысяча способов умереть и ни один не вызовет подозрений.
Я закрыла глаза, пережидая накатившую волну страха. Дышать. Просто дышать. Вдох. Выдох. Ещё вдох.
И тут, откуда-то из глубины, из той части меня, которая не была Катрин, которая помнила что-то другое, пришла мысль.
Если только я не опережу их.
Глаза распахнулись сами собой.
Опередить. Не ждать, пока меня убьют. Ударить первой. Развод.
Слово всплыло в сознании, острое и опасное, как обнажённый клинок. Я читала об этом в газетах: частные билли в Парламенте, мужья, избавляющиеся от неверных жён. Долгий, скандальный, дорогой процесс, но возможный. Для мужчин возможный.
А для женщины?
Ни одна женщина ещё не подавала на развод через Парламент, я была почти уверена в этом. Но закон не запрещал. Просто никто не пробовал. Или никто не осмеливался.
Что, если я осмелюсь? Что, если основанием будет не просто измена, а инцест? Связь мужа с сестрой жены. Грех по церковному праву. Преступление по законам королевства. То, что церковь не сможет проигнорировать. То, что общество не сможет замять.
Мысли неслись, обгоняя друг друга, и впервые за эти бесконечные недели я чувствовала не страх, а азарт. Холодный, отчаянный азарт загнанного зверя, который вдруг увидел просвет между деревьями.
Но для этого нужны доказательства. Неопровержимые. Такие, которые лорды в Парламенте не смогут отвергнуть. Такие, против которых Колин не сможет возразить.
Слова слуг? Недостаточно. Их можно запугать, подкупить, заставить отказаться от показаний.
Мои слова? Смешно. Слово жены против слова мужа, кому поверят, очевидно.
Мне нужно что-то вещественное. Письма. Записки. Подарки с подписью.
И свидетель. Кто-то, чьё слово имеет вес. Кто-то уважаемый, чьи показания примут без сомнений.
Доктор Моррис.
Он уже видел мои побои. Он уже составил документ с перечнем травм. Он уже — я чувствовала это — был на моей стороне. Насколько врач может быть на стороне пациентки против её мужа.
Но этого мало. Мне нужно, чтобы он увидел больше. Своими глазами. Чтобы он стал свидетелем не побоев, а самой связи. Как?
Я снова закрыла глаза, думая. План начинал складываться в голове, ещё смутный, ещё неоформленный, но уже обретающий очертания…
  
Глава 7
 
Сон был рваным, беспокойным. Я то проваливалась в забытьё, то выныривала обратно, и каждый раз одна и та же мысль билась в голове: доказательства. Мне нужны доказательства. Что-то внутри подгоняло, нашёптывало: нужно спешить, время уходит. Флакон лауданума в ящике столика не давал забыть мне об этом.
И где-то между полуночью и рассветом, в те тёмные часы, когда дом затих и только угли потрескивали в камине, я вспомнила.
Лидия всегда была сентиментальна до глупости. Из тех женщин, что хранят засушенные цветы от давно забытых поклонников и перечитывают старые записки при свечах. В детстве она прятала свои «сокровища» в шкатулку с перламутровой розой на крышке: ленточки, записочки, локоны волос. Хвасталась ею, не подпускала никого близко.
  
Если Колин писал ей, а он наверняка писал, такие мужчины любят красивые жесты, она сохранила всё. Каждое слово. Каждую строчку.