Наглое игнорирование (СИ)

И тут возникала проблема. Коллектив был собран с бору по сосенке, публика была очень разная, все яркие индивидуальности, а с профессиональными навыками обстояло весьма иначе. Таки очень даже слишком и совсем. Особенно с хирургией, на весь медсанбат хирург пока был один – сам Левин. И перед собой он мог признаться, что это немножко не то.
Вот и теперь надо было решать – что делать с амбициозной и высокомерной докторицей из недавно прибывших. И начштаба высказал сомнения в подлинности ее документов о врачебном статусе, и от больных поступали нехорошие сигналы, а жена этого самого Берестова – очень толковая медсестра – прямо заявила, что это не врач, а недоразумение – базовые манипуляции делать не умеет вовсе от слова совсем.
  
Надо что-то решать, и решать быстро.
Сам же военврач второго ранга своими собственными ушами слышал пикировку барышень, хорошо хоть не при пациентах. И ему это категорически не понравилось. Он даже задержался за углом в коридоре, чтоб послушать. И женская ядовитость не подвела, мало уши не опухли, как от крапивы.
Берестова протопотала и с ходу начала прямо у дежурной комнаты:
– Где эта девочка преклонных лет? К ней тут посетители с благодарностями!
– Благодарность-то велика? – узнал голос зубного врача Левин.
– В дверь не пролазит! Флегмона теперь настоящая, всамделишная, как я вчера и предупреждала. Башка как на дрожжах вспухла. Оно же любому нормальному глазу видно, если хоть что-то знаешь! Таки нет, надо же ж было зашивать, и без дренажа! – фыркнула медсестра, и Левин удивился – обычно она при врачах вела себя куда почтительнее.
– А вам, милочка, я бы не доверила даже после вскрытия зашивать. Перед родственниками неудобно будет. Хотя если в родственниках Франки Штейны, то конечно! – зло огрызнулась врач Мерин.
– Да куда уж, с нашим-то рылом, в калашный ряд гладью шить, какие с нас белошвейки! Академиев не кончали, бамажек самописных не сподобили, псесно, не то, что всякие лошадиные кони, кто бы что сказал! – пропела свирепо и ехидно Берестова.
– Что вы себе позволяете?! Настоящий медик никогда же ж не спустится до подобной пошлости! – вспылила Мерин.
– Ой, б-же ж мой. Где?! Где он?! Где тут среди здесь настоящий медик, не глядю на почтенного Гопника, который таки да, хотя и зубной – но все же ж доктор с руками и документами. Но все остальные? Одна – как сказано выше, вчера, то есть, некоей конской фамилией – из кухарок, уток щипать только годится, другая с дипломом с Малой Арнаутской, кто ж таки среди тут медик? Покажьте мне пальцем! Могу сходить за лампочкой, чтоб виднее стало! – спустила всех собак медсестра.
– Если брать во внимание полную конкретику, то уважаемая мадам Берестова не может со мной не согласиться, что в кухарках она была бы полезнее, при всему моему уважении, – иронично прошипела Мерин.
– Кто о чем? Какое уважение, какие речи? Вы посмотрите на себя. Ни в вену не попасть, ни даже внутримышечное сделать! Да хоть бы раз диагноз правильный выставлен был! Так ведь ни разу! Даже аппендэктомию самостоятельно не смочь сделать? – уже без флера «как бы шуточности» врезала медсестра.
– Я могу на себя посмотреть. От моего вида зеркала не трескаются! – отбрила Мерин.
В этот момент Левину показалось, что сейчас начнется смертоубийство, и потому он все же вмешался, появившись, как утреннее солнце. Обе сотрудницы, красные, словно спелые помидоры, заткнулись нехотя. Робкий зубной врач, который, несмотря на свою грозную гопническую фамилию, был трусоват и по этой причине все время попадал в нелепые ситуации, старательно тер стекла очков платочком, словно бы и не видя, и не слыша происходящего в шаге от него.
Военврачу очень хотелось сказать что-то более подходящее к моменту, вроде слова «Брек!», как говорят на боксерском ринге, но он просто строго посмотрел и пригласил к себе в кабинет медсестру Берестову. Где и отсыпал ей полной меркой обеими руками за несоблюдение этики и субординации. Грубиянка повторно распунцовелась и ответила только, что врачей она уважает, а вот всяких самозванок безграмотных она уважать не будет, потому что так лечить – вредительство сплошное. И вывалила начальнику с десяток вопиющих ошибок, сделанных только за прошедшую неделю доктором Мерин. Это несколько поменяло ситуацию, потому как Левин всерьез испугался. Сказанное пахло трупами, что совсем не нужно в нормальном учреждении. И сегодняшняя флегмона лица явно в перспективе грозила самыми худшими последствиями. Действительно, так дворник бы и то не сделал!
Отпустил медсестру с внушением, затребовал истории болезней, еще раз ужаснулся. Особенно разозлило то, что и почерк у Мерин был не врачебный, а разборчивый и понятный. Самое то – следователю читать без запинок!
Пригласил к себе врачиху, позадавал ей вопросы. Понял, что хорошо, что уже вся шевелюра седая, дальше уже седеть некуда. Попытался вразумить докторшу. И совсем обалдел, когда она ляпнула:
– Вы впустую придираетесь ко мне, гражданин Левин, потому что вы – антисемит!
Редкий случай в жизни, когда он так удивлялся, что пару минут не мог произнести ни слова. Потом все же взял себя в руки. И выпроводил дуру набитую без крика и рева. Хотя и хотелось. И покричать, и пореветь. Вместо этого озадачился и после хлопот сумел-таки откомандировать ее на учебу куда-то в тартарары, за край земли, то ли в Томск, то ли в Омск, где, как считал не слишком сведущий в географии Левин, уже видать слонов, что на черепахе стоят или что-то вроде того. И постарался обставить это дело так, чтоб назад врач Мерин уже не вернулась, хотя кадровики и пообещали разборчивому лекарю, что больше ему врачей не пришлют.
Еще начштаба донимал постоянно. Если от строевой подготовки медиков удалось отбрыкаться, то вот от огневой и командирской подготовки – фигушки. Пострелять многие согласились, и пришлось выкраивать время для этого, да лекцию прослушать – это таки не шаг печатать. Левину пришлось согласиться, тем более что учеба все же должна быть в принципе, как ни увертывайся. И, кстати, пришлось и конференции врачебные тоже проводить, хотя бы в простеньком формате. В течение месяца сам прочитал выступление «Сложный случай удаления желчного пузыря», терапевты из госпитального взвода разродились очень своевременной лекцией «Как улучшить диагностику сифилиса», весьма актуальной, да и назойливость Берестова вынудила дать и ему слово с темой «Организация стрелковых подразделений в РККА». Разумеется, сам он ее прочитать не мог из-за дефектов дикции, поэтому написал текст, а читала его жена. Голос у нее оказался вполне роскошным, трубным и звучным, и она же потом отвечала на вопросы, переводя и разбирая на удивление легко неудобьсказуемые ответы мужа.
Несколько позже настырный старший лейтенант сумел выбить на командный состав медсанбата и личное оружие, хотя одолеть бюрократические препоны было очень и очень непросто, со снабжением – и это Левин знал из первых рук – было все очень сложно и многодельно, а вот выход получался никакой совсем.
Упорный начштаба сумел добыть револьверы, причем что удивило – польские, с польского же армейского склада. Потом по мере своих сил рассказал, что да как. Дело в том, что поляки купили оборудование фабрики Нагана и лепили себе наганы и дальше, после отделения от Империи. Оказалось, что у них это был основной образец, выбранный после анкетирования полицейских и армеутов. А для начальника Берестов расстарался и теперь у Левина в ящике стола в кабинете лежал тяжелый черный Кольт, правда, тут его именовали как ВИС. Переделали поляки американскую стрелятельную машину, и ВИС пошел привилегированной публике – танкистам, авиаторам, еще кое-кому из начальства, а в основном у поляков был наган. Когда и тульский, когда собственного производства, отличавшийся только клеймом «Радом». Была еще пара образцов, но редко встречалась. Впрочем, врач относился к пистолету, скорее, как к символу власти, типа скипетра у царя, а не как к оружию и смертоносной машине.
  
Как-то даже и не так уже раздражал этот милитарист-молокосос, в конце концов, старается и вроде не совсем глуп для армеута. Хотя, конечно, пользы от него медсанбату немного. Разве что сумел все же санитарами укомплектовать полностью, а вот с медсестрами было по-прежнему кепско. А в настоящей клинике немалая часть работы держится именно на медсестрах. И здесь как раз такой рутинной, но очень важной работы было более чем много. Тем более что на медсанбат навалили и профилактическую деятельность, которую Левин не любил в принципе и раньше ею не занимался вообще, потому как полагал, что если никто не будет болеть, то и врачи будут не нужны. А общество без врачей – обречено на впадение в ничтожество! И это не говоря уже о том, что и врачам как-то такое нехорошо, что опять-таки – совсем нехорошо.