Наглое игнорирование (СИ)

Лейтенант категорически не хотел становиться инвалидом – и потому старался, чтобы кололи ему морфий пореже. Тяжело было. Дыра в щеке, поломанные челюсти и шатающиеся оставшиеся зубы, язык, ставший каким-то чужим и твердым, словно коровье копыто, и периодические хирургические вмешательства. Что-то там в рваном рту скручивали проволочками, ставили какие-то шины. И постоянные процедуры, уколы и прочее, о чем раньше Берестов и понятия не имел и даже не подозревал.
  
А еще он очень опасался того, что так и останется немым. Или – что свихнется от постоянной боли, изматывающей, и действительно – писали же солидные люди, писатели признанные, что боль сводит с ума. Да и лекарств приходилось поглощать невиданное количество, что тоже пугало. Запала такая фразочка сероглазого наркотизатора в голову, когда лейтенанта потрошили в очередной раз: «Запомните, товарищи студенты описание отравления атропином: горячий, как заяц, слепой, как летучая мышь, сухой, как кость, красный, как свекла и сумасшедший, как шляпник».
 
Процедурная медсестра Рувинская, медик
 
Чего от нее хочет этот покалеченный парень, она не сразу сообразила. Прочитала стыдливо сунутую ей записочку, не поняла ничего, хотя почерк у больного был отличный – округлый, разборчивый и красивый. Посмотрела на него внимательно, уже подозревая, что он какую-то гадость затеял, ну не ждала она от мужчин ничего хорошего, тем более – от больных.
– Какой еще шляпник с атропином? – удивилась она, на всякий случай – грозно. Этот тон у нее отлично получался, потому как была она прямой, решительной и вообще-то уже поставившей на себе крест. Так уж вышло, что уродилась она в маленьком местечке в черте оседлости, рано осталась без родителей и, в общем, привыкла полагаться на себя. Как на грех выросла она ширококостной, крепко сколоченной и – увы – некрасивой. Не так, чтоб мужчины, взглянув на нее, вздрагивали, как испуганные кони, но и симпатии не выражали, обращаясь строго по делу. Работницей она была отличной, выучилась хоть и с трудом – бедность чертова, но дело свое знала.
Больной не то что испугался, а как-то трогательно смутился, и бронированное сердце медсестры дрогнуло. Беда была только в том, что она сама понятия не имела, при чем тут шляпник. Но признаться в этом сразу она почему-то физически не могла, хоть тресни.
– Я сейчас не могу отвлечься и объяснить, что такое шляпник с атропином, – сказала она несколько менее строгим голосом, но бессознательно копируя профессорский тон, важный и ученый. Потом посмотрела на пациента и закончила еще мягче:
– Подходите к концу смены, через пару часов, тогда я вам это объясню!
Самое трудное было не показать, что она не знает ни черта из спрошенного. Но, в конце-то концов, медик она или где? И хотя пришлось побегать, как посоленной, и вынести несколько удивленно-ироничных взглядов докторских (хотя при том у нее осталось стойкое подозрение, что не все врачи сами-то знают, чем связан проклятый делатель шляп с атропином). Наконец у эрудированнейшего наркотизатора удалось выяснить, что тут имелась в виду детская сказка про маленькую девочку, вот в ней как раз и был такой сумасшедший персонаж. Ну а шляпником он оказался совершенно случайно, никаких конкретных выпадов в сторону как ремесленников, делающих головные уборы, так и пролетариата в целом нет. Разве что врач сказал, что в ходе изготовления шляп активно пользовались ртутью, а пары ртути ядовиты и вполне вызывают нервное расстройство, так что, видимо, тут было профессиональное заболевание. Такое вот нарушение охраны труда. А само это выражение принадлежит чуть ли не самому Кохеру, который – великий хирург, а не щипцы. Щипцы же, точнее зажим – был тоже им изобретен и потому назван его именем.
Рувинская от души поблагодарила и уже с нетерпением ожидала прихода пациента. Тот пришел минута в минуту и это тоже понравилось педантичной медсестре. Благосклонно она сообщила всю кладезь знаний с таким видом, словно уже при рождении знала это отлично, а не выслушивала полчаса назад. И обрадовалась, увидев уважение в глазах покалеченного парня. Он аккуратно написал на бумажке слова благодарности, и это тоже понравилось молодой женщине. Видно было, что он сам стесняется своего обезображенного лица и любая другая особь женского полу, скорее всего, рухнула бы в старорежимный обморок при первом же взгляде на калеку, но Рувинская работала на отделении уже давно, видывала и не такие виды, уже привыкла. Как-то так получилось, что разговор продолжился и дальше, говорила она, он – писал, но как-то одно за другое…
И на следующий день Он заглянул опять. А она – сама себе удивляясь – ждала его прихода с нетерпением и все из рук валилось, пока не увидела. Опять «поболтали». Матерая медсестра, которая вела себя строго и как-то по-вдовьи, сама себе поражалась, потому что вдруг вспомнила, что вообще-то ей всего 26 лет. Ну много, конечно, но не так, чтобы очень и вообще… И боялась, что все это наваждение кончится, как только лейтенанта выпишут из госпиталя. Коллеги посматривали с интересом, некоторые – иронично, некоторые – с сочувствием, но разговорчики на отделении про «тающую снежную бабу» пошли. Разумеется, и кости мыли, однажды Рувинская услыхала случайно, как красавчик Румковский, по которому она, чего уж греха таить, раньше сохла, довольно ехидно сказал про «нашу романтическую тумбуреточку, всю такую воздушную, к поцелуям зовущую», а потом и развил мысль про пана Бесчелюстняка, с которым пара выйдет просто персик весенний. По намекам вспыхнувшая лицом медсестра поняла, что смеется он именно в ее адрес и, хотя и не была очень уж свирепой, – обиделась очень сильно и искренне про себя пожелала юмористу, чтоб у него руки отвалились, хотя в общем зла ему до того не желала!
Лечение у Берестова было долгим, но все когда-нибудь подходит к концу. Он и «слоном походил» и дождался, чтобы лоскут его ткани прикрыл дыру в щеке, и стоматологи свою работу сделали, он теперь даже жевать мог… Ну как мог… Так, по сравнению с тем временем, когда его только привезли сюда. Зубов осталось ровно половина от того количества, что было до пули и располагались они не так, как должно, а врозь и большей частью если были вверху – то внизу их не было, а если внизу – на другой стороне, то опять же без стоящих на другой челюсти. Лицо из-за этого перекосилось, щеки впали и Берестов старался лишний раз в зеркало не смотреть, разве что приходилось это делать при бритье, которое тоже стало очень сложным делом. Разговаривать пришлось учиться заново, язык был чужим и деревянным, отчего половину букв лейтенант произносил не так, а черт поймет – как. Он и себя-то порой понимал плохо, когда говорил. Но человеком он был упертым и если чего хотел, то добивался. А еще он как-то решился – и взял медсестричку за руку, сразу вспотев от волнения и от того, что боялся – она руку отдернет. Но она в ответ только улыбнулась, но тоже покраснела, как помидор, так оба и стояли, словно их электричеством пробило. Как прикипели руки.
Рувинская покраснела еще и потому, что в такой патетический момент ей вдруг вспомнился – вот ничто другое, а неприличный анекдот про даму в санатории, которая, приехав туда в отпуск, познакомилась с интересным мужчиной, через три дня он осмелился взять ее за руку, через неделю несмело попытался обнять за талию, а она ему на это сердито заявила: «Ты, видно, думаешь, что мы сюда на год приехали?» Сама вздохнула глубоко, «на пару кубометров», попыталась разобраться в том, что сейчас в душе творилось – вот так ее за руку еще ни один мужчина не брал, и это вызвало совершенную бурю эмоций. Своей циничной, трезвой, медицинской стороной рассудка она попыталась уменьшить накал, вспомнив выражение про бурю в стакане воды, но не прошло. Очумелая какая-то была, сама себе удивлялась.
  
А красный как рак пациент еще и закултыхал на своем увечном языке что-то, что медсестра привычно сумела понять. И, страшно гордясь собой, своей волей и выдержкой, сумела дать драматическую паузу аж в целые четыре секунды, прежде чем сказать: «Да!» В ЗАГС сбегали и расписались в обеденный перерыв. И стала Рувинская Берестовой.