Избранные детективы серии "Высшая лига детектива". Компиляция. Книги 1-14 (СИ)

Она замолчала, ничего не понимая.
– Что она делает?
– Держит меня за руку.
– А как она выглядит?
Энджи заметалась, мотая головой из стороны в сторону. Темно. Совсем темно. В память вдруг прорвался чей-то образ.
– Мужчина в комнате. На ней. Лежит на ней сверху. Он… – От слез защипало глаза. Энджи вцепилась в подлокотники. – Он сопит, как собака. Он на ней сверху, как собака. Странно дышит… это плохо, плохо! – Она зажала уши. – Уходи! Слезь с нее! Перестань!
– Все нормально, давай выйдем оттуда. Иди к двери. Открой дверь. Ты можешь это сделать?
Энджи покачала головой:
– Заперто. – Она задышала чаще: – Уходи!
– Ладно, ладно, я даю тебе волшебный ключ. Я хочу, чтобы ты открыла дверь волшебным ключом и вышла за порог.
Энджи взяла ключ, который вдруг лег ей в ладонь, – большой, бронзовый, как из ее любимой книги сказок. Она вставила ключ в замок и со скрипом отворила большую дверь. Свет – белый, яркий, слепящий – ворвался внутрь.
– Иди в дверь, Энджи.
Но она повернулась, глядя в темноту комнаты, и протянула руку.
– Пойдем, – прошептала она. – Пойдем в рощу поиграть! – В другой руке у нее вдруг оказалась корзинка. – Естешми яго́дки, чарне яго́дки…
– А что это значит, Энджи?
Она начала напевать:
– Мы ягодки, черные ягодки… Мы ягодки, черные ягодки…
– Для кого ты поешь?
– Она должна прийти поиграть. Мы пойдем в рощу, под большие тамаринды. С корзинками. По ягоды.
– Кто должен прийти поиграть? Та женщина, которая пела?
Нет, нет, нет… В груди у Энджи все сжалось, виски стиснуло. Она замотала головой, все сильнее и сильнее. Она отчаянно рвалась вперед, а осока и куманика резали ей ноги до крови. Она пробивалась сквозь кусты, бежала под деревьями и вдруг очутилась на холодной улице, покрытой снегом и увешанной рождественскими гирляндами… «Убегай! Беги!» Идет снег. Энджи часто, тяжело дышала.
– Что происходит?
– Он идет. Большой рыжий дядька и еще другие. Гонится.
– А куда ты бежишь?
– Темно. Там темно. Иди! Иди сюда! Забирайся внутрь! Мне нужно забраться и сидеть тихо, как мышка.
– Ладно, забирайся внутрь и скажи мне, куда ты забралась.
Она замотала головой. Слезы полились по щекам. Энджи задыхалась.
– Большой сверкающий нож. У него нож…
Она закричала, зажав руками уши. Боль резанула по лицу.
– Кровь! Повсюду кровь!
Она смутно расслышала слово «три». Затем громче:
– Три! Два. Один. Энджи, ты возвращаешься, – сказал Алекс. – Ты просыпаешься. Тебе легко и хорошо. Тебе удобно в кресле. Ты в доме Алекса Страусса, в безопасности. Все хорошо.
Открыв глаза, Энджи сразу уставилась на руки. Кровь, покрывавшая их, липкая, горячая и влажная, исчезла. Она медленно перевела взгляд на Алекса.
Профессор был заметно взволнован.
Ее рука сама взлетела к лицу.
– Мой рот, – проговорила Энджи. – Меня же порезали! Ножом.
– Кто? – негромко спросил Алекс. – Кто тебя порезал?
Энджи прерывисто дышала. На верхней губе выступили бисеринки пота.
– Не знаю, Алекс. Я вообще не знаю, как это понимать. Мне всю жизнь говорили, что я получила травму в аварии.
Профессор заварил свежего чая. Энджи некоторое время сидела, глядя на пляшущие в камине языки пламени. На нее наваливалась страшная усталость, мешавшая разобраться в том, что она только что видела… В том, что когда-то произошло…
– Таких воспоминаний у тебя раньше не было? – спросил профессор, подавая ей чашку.
– Только маленькая девочка. Но она казалась скорее галлюцинацией, чем воспоминанием.
– А женщина, песни?
Энджи покачала головой:
– Польские слова приходили в голову, только когда появлялась девочка в розовом.
– Что-то произошло, Энджи, когда ты была маленькой, в возрасте девочки, которая тебе грезится.
Энджи вскинула глаза на Алекса.
– Думаете, родители солгали об аварии?
– Повторяю, всякий раз, вспоминая прошлое событие, мы создаем воспоминание заново, и иногда в память имплантируется… нечто не соответствующее действительности. В результате возникает искажение… – Он помолчал. – И когнитивный диссонанс.
 
Энджи вытерла верхнюю губу. Ее руки слегка дрожали.
– Мы в любой момент проведем новый сеанс, если хочешь. Можем попробовать проникнуть глубже и задержаться подольше. Сейчас мне пришлось вывести тебя из транса, ты входила в стрессовое состояние.
Энджи рассеянно пила чай, думая о том, что ей рассказывали об Италии, об аварии. О путанице с датами на фотографиях, о смятении на лице отца, когда она завела разговор о несовпадениях, о странных словах матери в лечебнице…
– Не знаю, – тихо сказала Энджи. – Я привыкла считать, что у меня было абсолютно нормальное детство. А почему все это началось именно сейчас?
– Возможно, толчком послужило посттравматическое расстройство из-за трагедии с Хашем и Тиффани. Или же напряжение копилось не один год, в отделе-то борьбы с сексуальными преступлениями, и достигло критического уровня.
Энджи вспомнились слова Грабловски о формировании программы извращенного сексуального поведения и сексуальных отклонений. Может, в ее собственном прошлом, задолго до начала пубертатного периода, было нечто, что может объяснить ее проблемы с сексом и контролем, ее сопротивление – или боязнь? – любви, эмоциональные стены, которыми Энджи окружила себя за годы работы в полиции.
Может, это объяснит странную отчужденность между ней и родителями – даже к Хашу она относилась с большей теплотой и доверием, чем к родному отцу.
– Мне нужно еще раз поговорить с папой, – тихо сказала она.
Алекс кивнул.
– Я тебе еще кое-что скажу. С той девочкой в прошлом случилось что-то плохое, то, что ты блокировала в своем подсознании, и теперь всю свою сознательную жизнь ты пытаешься исправить то, что тогда произошло. Спасти ее. Добиться справедливости. Поэтому ты и пошла в полицию. – Он помолчал. – И выбрала работу в отделе по борьбе с сексуальными преступлениями.
По спине Энджи пробежала дрожь: ей вспомнилось, как она убеждала Мерри Уинстон, что ей не все равно. Что она не может спокойно знать, что девятилетняя девочка вынуждена спать с ножом под подушкой, или безразлично смотреть на ту малышку с куклой на заправке, или не попытаться спасти Тиффи Беннет, которую насиловал родной отец. Тогда, в баре с репортершей, Энджи просто не могла остановить свою тихую, но страстную речь. И теперь она поняла, что Алекс Страусс, скорее всего, прав.
Всем, что она делала как офицер полиции, она пыталась спасти маленькую девочку в розовом с длинными рыжими волосами.
Со смертью Хаша она потеряла настоящего друга, почти отца. Со смертью Тиффи она вновь не смогла спасти маленькую девочку в розовом. И теперь девочка не хочет больше прятаться. Она требует для себя места в мире.
╬
  
Глава 58
 
– Да что же это такое, вы за мной следили, что ли? Я не обязан с вами говорить, мне вам нечего сказать. Адвокаты моего отца…
– А мы считаем, что вы нам многое можете сказать, Джейден, – сказал Мэддокс, вслед за Хольгерсеном нагнав Нортона-Уэллса.
– Это преследование! – Зрачки юноши расширились, когда Мэддокс с Хольгерсеном взяли его в кольцо и медленно двинулись навстречу, заставив попятиться к стене.
Он бросал отчаянные взгляды на студентов, выходивших из здания, словно ожидая некоего спасательного круга.
– Джейден! – окликнул его один из парней, направляясь к Нортону-Уэллсу и детективам.
– Я… мне надо идти, – начал Нортон-Уэллс.
Но Хольгерсен преградил ему путь, заслонив от приближающегося студента.
– Вы не приехали в управление сделать заявление об угоне машины, – сказал он, глядя на Джейдена сверху вниз. – Вы сказались больным, но сейчас вам, по-моему, лучше. Что скажешь, Мэддокс?
– Он не приехал, потому что «Лексус» никто не крал, да, Джейден? – спросил Мэддокс.
– Джей! – повторил студент, подходя. – Все в порядке?