Feel Good. Книга для хорошего самочувствия
Алиса отпила глоток кофе и покачала головой, как будто все понимала, но говорить об этом ей не хотелось. Она посмотрела ему в глаза и ответила:
— Да, я понимаю. Но я не согласна. Мы не будем этого делать.
Том вдруг почувствовал себя словно у подножия огромной горы, все показалось ему слишком сложным, неприступным, тягостным. Но он не хотел упускать того, что уже несколько дней считал шансом своей жизни, и попытался успокоить ее:
— Да, но… Все будет анонимно… Я обещаю вам, никто не узнает, что это вы… Просто я думаю, что это в самом деле очень хороший материал…
Она перебила его:
— Нет. Мы не будем этого делать. Мы поступим иначе.
Том совершенно растерялся. Что еще она могла ему предложить?
— Мне очень жаль. Я не понимаю. Что вы хотите сделать?
Алиса посмотрела ему прямо в глаза, выдержала паузу и сказала:
— Мы совершим налет. Но налет без насилия, без оружия, без заложников и без жертв. Такой ловкий налет, что никто и не поймет, что это был налет, а не поймет никто, потому что мы ничего не украдем. Ничего не украдем, однако кое-что возьмем, что нам не принадлежит, и это кое-что изменит нашу жизнь раз и навсегда.
Том в ужасе встал. Именно этого он и боялся: нет, он не имел дело с «нормальным» человеком, он имел дело с закоренелой преступницей, с женщиной, наверняка много лет ошивавшейся в самых темных бандитских кругах, с Мерином [11] в юбке, пользующимся своей очаровательной внешностью, чтобы набирать подручных.
Том встал, сам того не заметив, охваченный страхом и гневом:
— Послушайте, нет… Я думаю, мы друг друга совсем не поняли! Я не такой! Я только хотел… написать книгу!
Агата в переноске открыла глазки. Он, должно быть, разбудил ее, повысив голос, и тотчас пожалел об этом. Алиса с нежностью взяла ее на руки.
— Я и говорю о книге, Том, — сказала она. — Сядьте, успокойтесь и послушайте меня секунду…
Том растерялся вконец. Он послушно сел и приготовился слушать.
— Когда я спросила вас, сколько можно заработать на книге, вы ответили, что, если не считать «крупных коммерческих проектов», всего несколько тысяч евро.
— Ну… В общем… Это все-таки не всегда так бывает. Некоторые заведомо некоммерческие книги тем не менее очень хорошо продаются. «Благоволительницы» [12] разошлись миллионным тиражом и…
— Не будем об исключениях, вот вы, например, сколько экземпляров вашей самой успешной книги продали?
— Это была «Семья бешеного пса», я получил за нее премию библиотекарей города Ле-Мана. Был большой заказ от библиотек и рекламный вкладыш в «Ливр Эбдо». Я продал как-никак около пяти тысяч…
— То есть вы заработали порядка пяти тысяч евро, так?
— Да… Немного больше с переводом на чешский. И еще одна театральная труппа устроила читку в мэрии и заплатила мне около двухсот евро за авторские права.
Алиса покачала головой:
— Вот видите, это не годится. Мне нужны деньги. Очень нужны деньги. Не только на жизнь, но с запасом. У меня сынишка, Ахилл, я не знаю, что с ним станет, если я не смогу обеспечить ему мало-мальскую стабильность и хорошую учебу. А теперь у меня еще и Агата. Никто ее не хватился, кто-то ведь должен о ней позаботиться. А жить в этом мире становится решительно невозможно, понимаете, этот мир не знает жалости к таким, как я, и к детям таких, как я. Что, по-вашему, станется с моими детьми, если я ничего им не оставлю?
— Я… Я не знаю… Но ваша история, эта, с похищением, которую я напишу, наверняка будет продаваться лучше других моих книг. Похищение ребенка — это может «выстрелить». Вспомните Еврипида, это…
— Плевала я на Еврипида, — перебила она. — Еврипид умер, и его дети тоже. Еврипида не доставали отрицательным балансом, счетами за электричество, задержкой по квартплате, жизнь не подвела его тихонько прямиком к нищете, после того как он весь свой век проработал в обувном магазине!
— Еврипид никогда не работал в обувном магазине, я не понимаю…
— Я хочу сказать, что книга, которую мы напишем, будет одним из крупных коммерческих проектов, о которых вы говорили. Я подсчитала: если продать порядка трехсот тысяч экземпляров, получится шестьсот тысяч евро. Триста тысяч каждому. Чистыми двести тысяч… На двести тысяч, если жить по средствам, я буду обеспечена и дети тоже. Двести тысяч — и мы спасены!
— А… Вот что вы называете налетом, так сказать, культурный налет… Да, но не все так просто… Во-первых, никогда нет уверенности, что книга пойдет…
— Это не значит, что не стоит попытаться… Знаете, вы ведь мне написали, потому что вы такой же, как я!
— Как вы?
— Вы в отчаянии. Вам всегда хотелось хоть немного признания, хоть немного славы, но у вас их никогда не было. После всех этих лет вы хотите успеха, а я хочу денег! И эта книга наш единственный… наш последний шанс… Если мы не попытаемся, останется только тихо сдохнуть…
Тому внезапно захотелось большой стакан виски. Он так и увидел наполовину полную бутылку «Гленфиддиш», завалявшуюся на кухне, но вспомнил, что сейчас всего половина одиннадцатого утра. Он налил себе вторую чашку кофе.
— Есть еще одна проблема, — сказал он. — Серьезная проблема. Куда более серьезная…
— Какая?
— Я не умею писать романы в таком жанре. Я пробовал, ничего не получается. Через несколько страниц я застреваю — или плавно перехожу к одной из моих странных историй, которые никому не нужны.
Агата тихонько пискнула, Алиса поднесла бутылочку к губам малютки, и та радостно зачмокала.
— Хорошо… Но вы ведь знаете теорию… Я хочу сказать, вы много лет наблюдаете, что продается, а что нет… Я уверена, что вы давно подметили точки соприкосновения, знаете, что надо делать, а что не надо, рецепты как бы…
— Да… Более или менее… Но все-таки… Это нельзя назвать рецептами… Если бы они существовали, я бы знал…
— Писать буду я.
— Вы?
— Я. Под вашим руководством.
— Но вы же никогда не писали…
— Да, но я знаю, что это наш единственный шанс. Для вас, как и для меня!
— Я… Я не знаю… Я…
Алиса встала. Она укачивала Агату на руках.
— У вас ведь все равно нет занятия получше… Чем вы занимаетесь сейчас?
— Я пишу роман… Действие происходит в поезде. Это история любви скульптора и мигрантки. Поезд потерпел крушение, они не могут выбраться, им придется выживать, поедая трупы, но они все-таки полюбят друг друга. Вообще-то это книга скорее о выборе, чем о любви: есть труп старика, наверно, более нравственно, чем есть труп ребенка, но, с другой стороны, менее полезно для здоровья.
Алиса вскинула на него глаза. Агата срыгнула.
— Вы серьезно думаете, что это пойдет?
— Я не знаю… Ян Кеффелек построил бестселлер на изнасиловании… А Патрик Зюскинд на истории типа, который делает духи, дистиллируя красивых девушек…
— О’кей… Но ваше личное убеждение насчет этой истории с поездом: вы думаете, это пойдет?
Том закусил губу.
— Нет. Не пойдет. Никогда у меня не получалось…
— Значит, попробуем.
Голова у Тома шла кругом. Он встал, пошел на кухню и налил себе большой стакан «Гленфиддиш». Вкус виски обжег горло. Он закашлялся. Выпил еще. Снова закашлялся.
— Хорошо, — сказал он. — Давайте.
Лицо Алисы просияло улыбкой. Широкой и прекрасной улыбкой.
— Отлично! Давайте!
— И… когда вы хотите начать?
— Начнем прямо сейчас. Сейчас же!
Том выпил еще глоток. На душе потеплело. И руки больше не дрожали.
— Ладно. Начнем.
3. Лед и пламя
Алиса сумела убедить Тома Петермана со всей силой своего отчаяния. В какой-то момент, когда она заговорила о «налете», он так напрягся, что она испугалась, как бы он попросту не выставил ее за дверь. Но она сохраняла спокойствие и решимость, и это помогло: ей удалось его убедить. Ей так давно ничего не удавалось, что от вкуса победы неожиданно закружилась голова и кровь быстрее побежала по жилам. Она подумала: «Значит, все возможно, жизнь не кончена, есть еще крошечная надежда».