"Фантастика 2023-116". Компиляция. Книги 1-18 (СИ)
Уж не знаю, насколько искушены итальянцы в интригах в настоящем одиннадцатом веке, но при некоторой толике критического мышления вполне можно предположить, что все те же варяги были наняты Ростиславом. А погоня за одинокой ладьей и стойбище сожженных кораблей есть не что иное, как ложное, пусть и масштабное представление – как, собственно, оно и обстоит на самом деле. Чего в таком случае ожидает венецианец? Да хоть планомерного истребления его людей в море – предложенные для путешествия купеческие ладьи не имеют ни таранов, ни катапульт, в отличие от либурн. Захоти я уничтожить остатки венецианского корпуса, лучшей возможности не придумаешь. Признаться, было бы действительно удобно – но только тогда все мои планы пойдут прахом!
Что же, придется немного приоткрыть карты. Я вновь обратился к толмачу:
– Также скажи ему, что жест доброй воли царя Ростислава предназначен для базилевса Романа. Скажи, что я отправляюсь в Константинополь, и помощь союзникам ромеев будет тем скромным даром, коим мой государь и я надеемся расположить к себе императора. Скажи, что мои слова, произнесенные при народе, при подданных базилевса, так или иначе дойдут до его ушей. И если я измыслю учинить какое зло, разве не найдет он при помощи того же дожа способ отомстить? Но мы не хотим брани, и я поцелую крест на том, что собираюсь довести корабли с фрязями в целости и сохранности, защищая по пути от любого возможного посягательства.
Пока грек переводил мои слова, я внимательно следил за глазами Марчелло. Момент, когда они радостно сверкнули, выдавая истинные чувства венецианца, я отчетливо уловил – и хотя в этот раз он действительно держит лицо, ответ мне вполне очевиден.
А ведь отказался бы итальянец, и как знать, чем бы обернулось для него и его людей проявленное упрямство. Слухи об истреблении морпехов готами не был уж совершенной ложью – переговоры с не растерявшими еще воинский запал потомками покорителей Италии и Испании действительно велись. И за адекватную цену должны были увенчаться успехом! Так что нет, не ложью. Скорее наиболее кровавым вариантом решения возникшей проблемы. Грязным, затратным, бесчеловечным… Но решением.
И все же у меня отлегло от сердца, когда Марчелло с достоинством поклонился и на довольно сносном простонародном и доступном мне наречии греческого [199] произнес:
– Я принимаю великодушное предложение кесаря Ростислава. По прибытии же в Константинополь я непременно засвидетельствую о решающем участии славных воинов кесаря в борьбе с разбойниками. И обещаю, что мы никогда не забудем его безмерного благородства в желании помочь нам вернуться домой!
Н-да, судя по построению фразы, интриговать в Венеции любят уже сейчас – уж больно красноречив командир морпехов, да и некоторые его слова, кажется, несут двойной смысл… Он не подчеркнул этого интонацией, но подтекст я все же услышал. Впрочем, главной цели я добился без лишней крови и жертв, а это уже пусть маленькая, но победа!
Как мы ни спешили со сборами, выйти на Царьград удалось лишь на следующий день. Шесть набойных купеческих ладей вместимостью до семидесяти человек экипажа и «пассажиров» позволили разместить четыре с половиной сотни венецианцев в сильной тесноте. А ведь отдельные предприимчивые фрязи успели разжиться кое-каким барахлишком, расставание с которым вызвало среди них нездоровую суету. Кроме того, во время ухода купеческого каравана две сотни морпехов из экипажей сгоревших дромонов посадили на торговцев, чтобы усилить защиту на случай абордажа. Соответственно часть груза пришлось оставить в Корсуни под охраной все того же Марчелло, который как баран уперся, узнав, что у меня не хватает места разместить его на ладьях. Пришлось уговаривать исполнительного служаку оставить выкупленные у греков драгоценные шелка и фарфор с парчой в городе, под гарантии сохранности кесаря Ростислава. Уговаривал долго, нудно и в конце концов был готов уже плюнуть и послать фрязей куда подальше, но все же здравый смысл взял верх над исполнительностью, а может, жадностью итальянца. Много времени было потрачено на подготовку необходимых припасов и их погрузку на суда.
А в середине следующего дня, едва мы потеряли берег из виду, начался шторм…
Гребень волны, только подкинувший либурну вверх, с размаху бросил корабль вниз. Полное ощущение свободного падения – и вырастающая перед глазами стена воды, в которую мы отвесно падаем, словно пытаемся протаранить… От страха я зажмуриваюсь – а в следующее мгновение тяжелый удар подбрасывает мое тело, и тут же его перехлестывает морской водой…
Правой рукой судорожно хватаюсь за рукоять ножа, левой за завязанную на животе веревку, примотанную к гребной скамье. С бешено колотящимся сердцем ожидаю, когда тонущий корабль потянет меня вниз, в пучину – и тогда я срежу ее… Но очередная четырехметровая волна вновь поднимает вверх все еще держащееся на плаву судно. На мгновение я разжимаю рукоять короткого клинка, хотя не слушающиеся от холода пальцы и выпускают ее с трудом. Но лучше так, чем поспешить перерезать ее, а после быть смытым за борт, как это случилось уже с четырьмя несчастными гребцами. Впрочем, возможно, их веревки просто лопнули от рывков. Никакой возможности спасти их не было.
Кормчий Глика, грек среднего роста, мощный, как взрослый медведь, изо всех сил наваливается на чудом уцелевшее рулевое весло. Какой же храбростью нужно обладать, чтобы стоять сейчас на ногах, силясь удержать курс поперек волнам! А ведь если очередной гребень перехлестнет корабль сбоку, то принятая на борт вода потянет судно на дно. Впрочем, одну либурну с экипажем, многих моряков которого я знал лично еще по войне с касогами, волна буквально перевернула на моих глазах, обрекая людей на гибель.
Единственный раз, когда я путешествовал волнующимся морем, был рейд до Епталы. Но то, что происходит сейчас, пожалуй, самое страшное, что я когда-либо переживал в своей жизни. Дикие порывы ветра, кренящие либурну так, что она едва не переворачивается, волны до четырех метров высотой, на которых корабль прыгает, будто научился летать… Нас то поднимает вверх, то с размаху бросает вниз – и каждый раз сердце уходит в пятки, а после стучит где-то в районе горла.
Сейчас я не ощущаю даже намека на азарт схватки, не имею даже толики мужества побороть свой страх. Промокший до нитки и трясущийся от страха и холода, я распластался на скамье гребцов у борта и что есть силы вжался в дерево палубы, ощущая себя крошечной, неразумной букашкой, которой свою волю явила стихия. Из головы вылетели любые мысли, душу заполонил тоскливый страх, а одеревеневшие губы непрестанно шепчут одну и ту же молитву – точнее, единственные слова, что мне удалось вспомнить:
– Господи, спаси…. Господи, помилуй… Господи, спаси…
Когда утром следующего дня небо просветлело, я заплакал от счастья. А когда сознание прояснилось и я смог осмысленным взглядом осмотреться, приподнявшись над бортом, то увидел лишь единственный силуэт одинокого корабля, угадывающийся на самом горизонте морского простора…
В итоге после определения примерного курса до Царьграда – чудом уцелевший кормчий ориентировался по солнцу – и целого дня пути собралась флотилия в количестве четырех либурн и двух ладей. Разговоры с выжившими позволили примерно определить, что на глазах очевидцев погибло два боевых корабля и три транспортника. Причем венецианцы отчетливо видели, как волна швырнула одно судно на другое. Обе ладьи будто взрывом разнесло! Что случилось еще с тремя кораблями, никто сказать не мог – может, и уцелели, только шторм хаотично раскидал их по морю, может, пошли на дно. Страшнее было другое: волны смыли с палуб судов большую часть заготовленных припасов и пресной воды, две трети весел, а паруса и оснастка уцелели лишь на ладьях и только одной либурне. И сколько верст теперь оставалось до Царьграда, никто даже представить себе не мог – пошли-то ведь напрямки, не вдоль берега! Хотя в противном случае о берег шторм бы нас и разбил.