"Спецназ древней Руси". Компиляция. Книги 1-10" (СИ)

— А что — я? — взъярился Твёрд.
— Ведомо тебе, что ваши уже хакана Курю на подмогу позвали с войской силой? Где твоя честь, княжич Твёрд?
— Оправданий ищешь?! — бешено глянул боярин. Его рука сжала кубок, побелела кожа на костяшках пальцев — вот-вот лопнет.
— Ага, ищу, — Волчий Хвост кивнул. — Только не оправданий, а выхода. Не хочу я с тобой биться, Твёрд.
Радимич глянул на воеводу коротко и беззащитно.
— А ты разве?..
— Именно. Владимир на тебя послал. Видно, почуял что-то.
— Что почуял?
— Да обрыдло мне у него на службе. Пиры да похвальба, а дела настоящего, такого, как при Князь-Барсе, нет. И чую я, друже, недолго мне гулять осталось. Не простит мне Святославич чёрного прапора над Ирпенем.
— Но ведь ты…
— Ну и что? — Военег Горяич пожал плечами. — Наш князь по-грецки правит — чем гаже, тем лучше. Тем паче, я его постоянно отцовым примером в нос тычу.
— Так что ж ты?! — задохнулся Твёрд от возмущения.
— Ты — боярин, ты — на земле, тебе проще, — горько усмехнулся Волчий Хвост. — А для меня не служить, значит, — не жить. А служу я не князю — Киеву служу. Не ты один — человек чести.
— Жалко, — поник головой Твёрд. — А вдвоём мы такого могли бы наворотить…
— Втроём, — поправил Волчий Хвост. — Отеня в Вышгороде градский голова. И рать его ныне со мной.
— Так что ж ты?! — вновь вскипел боярин. — Да ведь мы втроём… сам Киев взять можем!
— Для Кури? — безжалостно осёк его Волчий Хвост, и когда радимич вновь сник, договорил. — Со мной, помимо них, ещё трое княжьих людей: Гюрята Рогович, Келагаст и Ольстин Сокол. И рать у них не меньшая. И мои люди к такому не готовы, а вот их — готовы, я просто уверен.
— Но…
— Без «но», Твёрде. Без «но».
На миг пало молчание, и тут Волчий Хвост вдруг поднял голову с видом человека, коему в голову пришла блестящая мысль.
— Твёрд, а если — наоборот? Не я — к тебе, а ты — к нам. Курю — к ногтю! И на победителей никто не посмеет пасть разинуть!
Твёрд покачал головой, разлепил пересохшие губы:
— Нет.
— Но…
— Без «но», Военеже. Без «но».
Боярин отхлебнул из кубка изрядный глоток, мало не половину. Замолчали.
— Коли так — бой, упырь тебя заешь, — Волчий Хвост встал, сузив глаза. — Но обещай, коль победа будет наша, то сдашься…
— Только тебе лично, — Твёрд тоже встал, залпом допил вино и отшвырнул кубок. — А ты…
— Только тебе лично, — повторил за ним Военег, выходя из шатра и вспрыгивая в седло. — Будь здоров, друже!
Восход пробрызнул алыми тонкими жилками по окоёму, раскалённая полоска выглянула из-за зубчатой стены леса, медленно разрастаясь в высоту. Туман заколыхался, распадаясь седыми клочьями, уползая в яруги, и только над рекой стоял нерушимой плотной стеной.
Стен эта вдруг заколыхалась, послышалось мерное хлюпанье и бултыханье, и из расступившейся белой пелены показался всадник. Подъехал вплотную и остоялся, вприщур глядя на Сокола. Ольстин закусил губу от злости — от Волчьего Хвоста ясно пахло вином. Ох, не приведи Перун, прознает Владимир Святославич про эту пьянку воеводы с вожаком мятежников… Ну, то есть, он-то, Ольстин, вестимо, никому ни сном ни духом, да ведь вои-то не слепые и язык на привязи не все умеют держать.
Волчий Хвост, однако, был кристально трезв. Почти.
— Явился, наконец, — проворчал Ольстин, пытаясь скрыть обуревающие его чувства. Не удалось — стреляного волка не проведёшь.
— Ага, явился, — беззаботно ответил Военег Горяич. — Вина с другом попил… за жизнь поговорили. А ты думал — уж всё, переметнулся Волчий Хвост?
И, не дожидаясь ответа, воевода настегнул коня плетью и тяжело поскакал к своему шатру. Скоро оттоль хрипато заревел боевой рог.
Подъехал умница Лют, косо глянул вслед Волчьему Хвосту:
— Чего это с ним?
Ольстин не ответил. С трудом отвёл взгляд от спины Волчьего Хвоста, глянул на Люта и ахнул:
— Ты чего это в одном кояре?! А ну быстро кольчугу вздень.
Лют поморщился.
— И не морщись! Ныне бой не простой — со своими, русичами биться будем! А свой — это всегда самый страшный ворог! — и, не сдержась, рыкнул так, что шарахнулся даже его навычный ко всякому сарацинский аргамак. — Живо!
 
Соколу вдруг вспомнились слова степного певца-улигэрчи, что приблудился к стану хана Радмана на Волге накануне последней битвы с сартами, в которой погиб и хан Радман, и его сыновья, и последний хакан-бек козар. Улигэрчи говорил, что каждый народ — как человек: он рождается, живёт, взрослеет, открывает для себя мир, мудреет, старится, даже умирает иной раз. Издрябнет кровь у народа, перестанут рождаться боготуры и мудрецы, песнотворцы и воеводы… и наступает страшное время, когда свой — не просто самый страшный ворог, свой так же слаб и жалок, как и ты, и свой — хуже чужого.
Ольстин тогда ему не поверил, а на другой день грянула битва, и стало не улигэрчи — остатки рати с ним, Соколом во главе отходили через всю Степь, а по пятам шёл Куря — тогда ещё не хакан, а хан. И уже потом, в Болгарии, у Самуила, Ольстин вдруг вспомнил и неожиданно поверил.
Вновь подъехал Лют. На сей раз уже в кольчуге, в клёпаном шеломе со стальной стрелкой на переносье, в цельнокованых грецких поножах и наручах, при лёгкой хорезмийской сабле, но без щита. Красив, — подумал Ольстин, невольно любуясь сыном. Сам Сокол был в любимом кольчужно-пластинчатом колонтаре, с круглым щитом, в двухчастных стальных поножах и кожаных перстатицах со стальными лепестками, в шеломе с чешуйчатой бармицей и стальной скуратой на пол-лица.
Подъехал и Волчий Хвост, бледный, как смерть и какой-то злобно-весёлый. Бегло окинул взглядом выходящую к берегу рать, бросил сквозь зубы:
— Чего так мрачен-то, Сокол? Гляди, остареешь раньше времени.
— Зато ты, я гляжу, чрезмерно весел, — процедил в ответ Ольстин. — Не сверх ли меры?
— Не-а, не сверх, — беспечно ответил Волчий Хвост с видом человека, кой на что-то главное решился. — Знамено было — Келагаст и Гюрята тож готовы. Авось да и побьём радимичей…
— Да не радимичей! — внезапно прорвало Ольстина Сокола. — Не радимичей, а русичей! Понимаешь ли, Военеже?! — он уже почти орал, брызгая слюной и не думая, что его слышат вои. — Все мы русичи, и поляне, и северяне, и радимичи, дрягва даже — все!
Сорвав голос, Сокол махнул рукой. Разве докажешь? Жуткая неподобь, что творилась ныне на Руси, лучше всего виделась именно ему, десять лет на Руси не бывавшему. А им… им мнится, что всё идёт, как надо…
Туман распался. Из-за облака нерешительно выглянуло солнце.
И — началось…
На том, полночном берегу рать радимичей зашевелилась и, лязгая железом, потекла к воде. Пешие сотни Зарубы и Отени сбились теснее и замерли за стеной щитов, затаив дыхание и ощетинясь копейным ежом.
Длинная змея кольчужной пехоты замерла, прогнулась и, дрогнув, докатилась до берега. Опять замерла на миг, а потом сотни сапог и постолов дружно расплескали стылую весеннюю воду.
Ольстин склонился к уху Волчьего Хвоста:
— А конница-то есть ли у него?
— А то как же, — немедленно отозвался воевода. — Сотни с две наберётся, вестимо. В поле-то конницей бы и бить в первый-то након — милое дело. А так — пока речку-то перейдут, разгон потеряется…
— А после паки в гору, — докончил Сокол. — Я к своим еду, дашь знать, когда в бой.
— Махальных вышлю, — кивнул Волчий Хвост, не отрывая глаз от надвигающейся радимской рати.
В воздухе уже вовсю завывали стрелы, в строю киян и любечан вопили первые раненые, течение несло битых стрелами в упор радимских пешцев. Кое-где Военежичи уже и вспятили на шаг-два, всё ещё упрямо щетинясь копьями.
Первый ряд Твёрдова войска, перейдя речку, ступил на полуденный берег Песчаны.
И — разом ринули в бег.
5
Схлестнулись.
Схлестнулись так, что в первых рядах обеих ратей с треском ломались копья, и в кроваво-железной каше негде было отмахнуться мечом. С бешеным рыком матерясь сквозь зубы, остервенело рубя, лезли радимичи — и охочие кмети, коих у Твёрда Державича было — по пальцам обеих рук перечесть, и вои, коих тоже было — кошкины слёзы, и вчерашние мужики, принятые Твёрдом в рать, и насильно забранные холопы и закупы, и пришедшие погулять лесные тати, иной раз — в лохмотьях, а иной раз вооружённые мало не лучше кметей, и мальчишки, что погнались за приключениями.