"Спецназ древней Руси". Компиляция. Книги 1-10" (СИ)

— Здравствуй и ты, Игрень, — обронила Ирина, невольно кутаясь в меховую накидку — несмотря на начавшееся лето, её отчего-то пробирал озноб. — Проходи и присядь.
Она помолчала несколько мгновений, словно не решаясь сказать то, что собиралась.
— Мне нужна твоя помощь, Игрень, — сказала она, наконец. — Во всей моей дружине ты — единственный, кому я могу доверять. Ты служил моему мужу…
— Да, госпожа, — выжидательно сказал кметь.
— Ты сможешь найти в степи ставку хакана Кури? — великая княгиня невольно оглянулась на дверь.
— Да, госпожа, — Игрень наклонил голову, ничуть не удивляясь вопросу.
— Да, правда, я и забыла… — Ирина запнулась и продолжала уже о другом. — Возьми на столе кольцо.
Она опять помолчала.
— Отдашь это кольцо хакану. А потом отдашь ему вот это бересто, — она обронила на стол небольшой берестяной свиток.
— Сделаю, госпожа, — кметь упрятал бересто за пояс.
— Но ты должен выбраться из Киева так, чтобы этого никто не видел.
— Хорошо, госпожа.
Вновь скрипнула дверь, и Игрень исчез, а великая княгиня сжала ладонями пылающее лицо.
2
Черниговский кром высился над Десной на самой круче. Внук Кия, Черниго, не зря поставил его на том месте — уже и в ту незапамятную пору это была сильная крепость. Чернигов сидел как кость в горле у Степи. После того как козары побили утургуров, а дулебы — обров, в Степи дышать стало много свободнее. Северяне-черниговцы с немногими радимичами обратной волной хлынули в полуденную лесостепь, заселив её до самого Псла. Но потом, когда неистовый удар печенегов при козарском попустительстве погубил донскую державу, в ужасе бросились на закат угры, кои устрашили даже Вольга Вещего, жизнь на Черниговщине вновь стала опасной. Тогда-то вдругорядь и опоясали Чернигов рубленые высокие городни крепостных стен. Небольшие города опоясывались рвами и валами. А те, кто успел выбраться далеко в Степь, спешно бежали обратно за Змиевы валы.
А хозяин ныне в Чернигове — княжий наместник, воевода Слуд. Сын воя-огнищанина, Слуд служил князю Игорю, потом Вольге, потом — Святославу, выбился храбростью сначала в кмети, потом — в гриди. Служил в грецких войсках, воевал в Италии и Египте, Палестине и Абиссинии, на Кипре и в Армении, в Сицилии и Месопотамии. Вместе со Святославом громил Козарию, воевал с болгарами и греками. Ныне же, с Ярополковых ещё времён, был наместником великого князя в Чернигове.
В черниговском кроме тихо — в подвалах наместничьего терема не слышно ни единого звука. Терем строили лучшие мастера Поросья, опытнейшие древоделы и зодчие.
Наместник спустился в подвал. Скрипнув, откатилось в сторону тяжёлое полотно двери. Навстречу воеводе Слуду пахнуло жаром и противно-тошнотворным духом палёной шерсти и кожи, горелой плоти, дымным чадом факелов. Воевода чуть поморщился и шагнул через порог. Дверь за спиной поспешно захлопнулась, и Слуд криво усмехнулся — ненавычны вои к тому, что творится в этой клети. И хорошо, что ненавычны.
Перехваченный вчера Гюрятой в Вышгороде вестоноша висел на дыбе и едва слышно стонал сквозь зубы.
С пронзительным скрипом, заставив всех сморщиться, провернулось, наматывая на ворот верёвку, колесо. Вестоноша хрипло застонал сквозь зубы, что-то неразборчиво рыча.
— Ну? — обронил наместник, чуть прищурясь. Он разглядывал висящего с равнодушным любопытством.
— Стойкий, зараза, — сплюнув сквозь зубы, с каким-то странным удовольствием процедил кат в чёрной льняной скурате, хлопнул кнутом, прицеливаясь, и велел подручному. — Подвысь!
Вновь скрипнуло колесо, вестоноша застонал, а после вдруг принялся ругаться матом.
— Здоров лаяться, — с насмешливым уважением бросил наместник и подошёл ближе. — Ну, что скажешь, Яруне? Ты, говорят, Гюряте в Вышгороде сказал, будто ты из моей дружины. А я вот что-то в своей дружине такого удальца не ведаю. Так за что ж тебя имали-то, ведаешь, или как?
— Или как, — хрипло ответил Ярун. На его правой скуле радужно зацветал полновесный синяк. — За что ж?
— А я вот от тебя это услышать хочу, — хмуро сказал Слуд и кивнул кату. — А ну!
 
Кат шевельнул рукой, кнут, извиваясь, хлестнул по спине вестоноши. Рубаха туго лопнула наискось через всю спину, обнажив первый багровый рубец. Ярун коротко взвыл.
— Рассказывай, Яруне, — всё с той же хмурой ласковостью посоветовал наместник.
— Да что рассказывать-то? — простонал Ярун сквозь стиснутые зубы.
— Всё рассказывай, что ведаешь, — безжалостно ответил Слуд. — Кто замешан, с кем сговор имеешь, кто куда бить будет, что намерены дальше делать… кто тебя куда и к кому послал.
Кат ворошил очаг, и пляшущее пламя бросало на стены пляшущие причудливо ломаные чёрные тени. Яро рдели в огне калёные железные клейма и крючья, а кат поглядывал на Яруна и оглаживал рукоять кнута, словно капризную девку.
— Так что ж ты молчишь, Яруне?
Через час, когда дело дошло до раскалённого железа, деревянных подноготных гвоздей и горящих сухих веников, вестоноша всё-таки сломался и заговорил.
Слуд узнал всё.
И рать Свенельда в Киевских лесах.
И заговор в Чернигове.
И имя того, кто его возглавляет — городовой воевода, тысяцкий Претич.
К концу дознания Ярун уже обвисал на дыбе бесформенным кровавым куском, едва ворочая безвольным языком. На вестоношу, бессильно обвисшего на ремнях, было страшно смотреть — вывернутые в плечах руки задрались мало не выше головы, ноги вытянуты вниз, и к каждой привязано по камню в пуд весом. Из многочисленных ран и язв сочилась уже не кровь даже, а мутная сукровица. Голова свесилась до плеч, глаза закачены. На груди страшный ожог, заплывший кровью вперемешку с какой-то непонятной слизью.
Но главного от вестоноши Слуд не узнал — имени того, кем заговорщики собирались заменить великого князя Владимира. И не то, чтобы он выдержал пытки, таил это имя или скрывал — раз сломясь, он рассказал всё. Он просто этого не знал.
— Молчит?
— Молчит, — прохрипел кат, отбрасывая в сторону опалённый веник. — Молчит, сволок.
Слуд, не брезгуя кровью и грязью, подошёл к висящему, тронул его за подбородок, заглянул в полуприкрытые глаза. Шумно вздохнул — заплясало, метнувшись, пламя в светцах.
— Бесполезно, воевода, — раздался за его спиной голос ката.
— Что? — в голосе Слуда звякнуло железо.
— Он ничего уже не скажет, как его ни терзай.
— Почто?
— Сдох, — коротко пояснил кат.
С заборола крома открывался вид на Десну и заречье. Там, на заливных лугах, играло недавно вставшее солнце и разгоняло нависший неровно клубящейся стеной туман. А на высотах в заречье стройные ряды белоствольных березняков длинными толпами убегали на полдень, в буйно зеленеющую по весне Степь, что, языками вклиниваясь в лес, подступала мало не к самому городу.
Воевода Слуд стоял на забороле, опершись локтем о прорезь бойницы, и задумчиво теребил себя пальцами за нижнюю губу. За его спиной, молчаливо озирая кром, недвижно стояли двое кметей его собственной дружины — близнецы Ждан и Неждан, оба один в один веснушчато-рыжие.
Мы не можем даже повязать их всех враз — сил не хватит. А стоит начать хватать по отдельности — они встанут все разом.
А ведь тебе именно это и надо, — глубокомысленно заметил себе Слуд. — И руки твои будут развязаны.
Сколько мы имеем верных воев? — Слуд невидяще глядел в заречье. — Дружина — два десятка кметей. Сотня воев из числа верных. И с этими вот неполными полутора сотнями тебе, наместник, надо повязать две сотни городовой варты, дружину Претича, подавить градских — ремесленную и купеческую старшину, да ещё и невесть сколь городовых бояр с дружинами. Пупок развяжется.
Из градских бояр можно рассчитывать только на двоих — Велегостя Синего да Радомира Коновода. Эти против Киева в открытую не пойдут. Однако ж и на твою сторону не станут, — возразил кто-то внутри.
Безнадёжно.
Но есть одна мысль.
Любеч. Вечный соперник Чернигова.