Происхождение Второй мировой войны

Для рассмотрения его условий англичане решили послать в Москву специального переговорщика, Уильяма Стрэнга, одного из ведущих дипломатов Форин Офис. Считалось, что Стрэнг знает Россию. В начале 30-х годов он несколько лет работал в московском посольстве, а на момент своей миссии занимал пост помощника постоянного заместителя министра. В английской дипломатической иерархии это был высокий пост, но Молотов посчитал, что англичане в очередной раз хотят его провести и прислали переговорщика низкого ранга, никак не соответствовавшего молотовскому уровню члена политбюро. Полпред Майский прекрасно понимал, что с профессиональной точки зрения это не так 190, что переговоры будут идти между дипломатами, а не политиками (поэтому, кстати, в Москву и не поехал Иден, который предлагал свои услуги), но предпочел поддержать уязвленные чувства своего наркома. Встречаться со Стрэнгом Молотов не отказался, хотя его изначальная недоверчивость к англичанам лишь возросла. В любом случае высокий ранг Молотова не спасал переговоры от непредвиденных затяжек. Причиной тому была, не в последнюю очередь, низкая квалификация нового наркома. Сидс подметил, что Молотова ставили в тупик самые простые вопросы, когда, например, требовалось дать ответ, какой из нескольких, предложенных англичанами вариантов предпочитает нарком. Тогда Молотов просто уходил от ответа или, в лучшем случае, сообщал, что предложение можно обсудить, и просил передать его в письменной форме 191. В свою очередь, Стрэнг отмечал, что Молотова раздражали детали переговоров, в которых от плохо ориентировался 192. Поэтому переговоры часто прерывались для того, чтобы нарком мог понять, о чем идет речь. Помочь ему мог бы присутствовавший Потемкин, но на переговорах он сидел в качестве переводчика и в их ход не вмешивался. От каких-либо разговоров, призванных разъяснить суть вопроса, Потемкин уклонялся 193, а после всех чисток говорить по существу в НКИД было просто не с кем. Французский посол в Москве Поль Наджиар шутил, что он успеет состариться и выйти в отставку, а Стрэнг все еще будет вести переговоры в Москве 194.
  
На первой же встрече с английскими и французскими дипломатами 15 июня Молотов возобновил свои требования о предоставлении англофранцузских гарантий странам Балтии. Любые возражения и поправки англичан не принимались советским наркомом, и тогда, чтобы не срывать переговоры, они, как правило, шли на уступки. Решено было, что гарантии оформят дополнительным, секретным протоколом. Англичанам непросто было согласиться с некоторыми советскими требованиями. Молотов, например, настаивал, чтобы соглашение упоминало также гарантии Советскому Союзу в отношении агрессии со стороны Польши. Но тогда на условиях взаимности надо было давать Польше гарантии на случай агрессии со стороны СССР 195, что ставило под сомнение саму идею трехстороннего соглашения. Меньше сложностей возникло с требованием Молотова включить в соглашение пункт о незаключении сепаратного мира. Временами Молотов доводил англичан до белого каления. Они выстраивали свою позицию, через некоторое время, идя на уступки, смягчали ее, а Молотов продолжал твердить одно и то же. В результате у Стрэнга сложилось стойкое впечатление, будто Молотов был изначально уверен, что англичане обязательно уступят 196. Стрэнг полагал, что в Москве убеждены, будто Западу договор был нужнее, и общественное мнение в той же Англии заставит Чемберлена заключить его 197. Действительно, Молотов крайне неохотно и редко соглашался на какие-то подвижки. Англичане, например, на основании взаимности хотели, чтобы СССР предоставил гарантии Бельгии, Голландии и Швейцарии, то есть на шесть гарантий Англии и Франции на Востоке ответил бы тремя своими на Западе, но Молотов отказывался, объясняя это тем, что с двумя из этих трех государств у Советского Союза не было даже дипотношений. На самом деле Советский Союз не хотел связывать себя дополнительными обязательствами, опасаясь быть вовлеченным в войну на Западе. К тому же в этом случае возникал неизбежный вопрос: как осуществить данные гарантии? Ведь у Советского Союза не было общей границы с Германией. В итоге СССР согласился предоставить гарантии лишь Бельгии. После очередных уступок в Форин Офис долго возмущались. Галифакс даже поинтересовался у Майского, желает ли вообще СССР заключить соглашение? «Конечно, — ответил полпред, — а в чем, собственно, дело?» «А дело в том, — объяснил министр, — что в ходе всех переговоров Советский Союз не уступил ни дюйма, тогда как мы только и делали, что шли на уступки». «Возможно, — нашелся посол, — это вызвано тем, что с самого начала мы обозначили “абсолютный минимум” наших требований. Нам следовало бы требовать большего, чтобы затем мы могли идти на уступки» 198.
К середине июля стороны все-таки сумели договориться по большинству вопросов будущего политического соглашения. Непреодолимым препятствием оставался лишь один — об определении «косвенной агрессии», которое советская сторона требовала включить в соглашение. В «гибкой» 199 советской интерпретации «косвенная агрессия» была совершенно неприемлема для Запада. Она фактически позволяла вводить Красную армию в любое из пограничных с СССР государств, если советское руководство сочло бы ситуацию в этой стране угрожающей. Англичане категорически не соглашались с этим. «Советское правительство получит возможность действовать, как ему заблагорассудится, причем без предварительного уведомления и обсуждения, — возмущался Галифакс. — Если, например, война возникнет в связи с развитием ситуации в Польше и Советский Союз решит, что настал благоприятный момент для ее раздела, он разделит ее вместе с Германией без малейшего сомнения» 200. Даладье еще в самом начале переговоров предложил считать прямой агрессией, требующей ответных действий, ввод иностранных войск, а при угрозе косвенной ограничиться консультациями 201. Но такой вариант не устроил Молотова. Англичане злились и не знали, что предпринять. Они то хотели прекратить дальнейшие переговоры о трехстороннем пакте, то предлагали ограничиться простым заявлением о совместном отпоре агрессии. «Русские продолжают создавать нам новые трудности, — жаловался Чемберлен сестре Хильде. — Даже Галифакс начинает терять с ними терпение, а у меня все больше и больше растет сомнение в наличии у них доброй воли» 202. Галифакс, в свою очередь, после почти двух месяцев переговоров стал философски смотреть на соглашение с Россией. В конце концов «нашей главной целью на переговорах было не допустить согласия между Россией и Германией», — успокаивал он своего премьера 203. Это было неожиданное признание. До мая возможность советско-германского сближения вообще не рассматривалась в Лондоне. Летом 1939 года о таком варианте стали упоминать, но его предотвращение никогда не называлось главной целью ведущихся в Москве переговоров. Прозвучавшее заявление Галифакса поэтому выглядело хорошей миной при плохой игре.
Кризис на переговорах сопровождался категорическим отказом Польши допускать Красную армию на свою территорию. Французы и англичане пытались оказывать на Варшаву давление, но польское руководство проявляло фатальное упрямство. Несмотря даже на то, что 28 апреля Гитлер в одностороннем порядке разорвал польско-германский договор о ненападении от 24 января 1934 года. Максимум, на что соглашались поляки, — это на консультации с СССР о военной помощи в случае агрессии Германии 204. Поляки были уверены, что Гитлер побоится начинать европейскую войну, и все, на что он может решиться перед партийным съездом в сентябре, — это на включение Словакии в состав Рейха 205. В середине июля Варшаву посетил влиятельный в военном ведомстве Британии генерал Эдмунд Айронсайд, возглавивший английский генштаб в первые дни войны. Целью его поездки была оценка боеспособности польской армии и попытка в очередной раз склонить Варшаву к более тесному военному сотрудничеству с СССР. Но из последнего ничего не вышло. Бек и маршал Рыдзь-Смиглы сообщили Айронсайду, что даже в случае угрожающего развития ситуации в Данциге совместного с Англией и Францией политического заявления будет достаточно, чтобы сдержать Гитлера 206. Широко известна фраза, брошенная в те дни Рыдзь-Смиглы. «Если Польша падет от Германии, она потеряет свое тело, — сказал поляк, — если она падет от Советского Союза, то потеряет свою душу» 207. В Лондоне и Париже стало ясно, что с польской стороны никаких подвижек ожидать не следует. В оставшееся до начала войны время англичане исходили из того, что «вторжение Германии в Польшу или Румынию либо в обе из них быстро изменит их взгляды» 208.