Богдан и Алёшка (СИ)

…Какой Эрик? Какие цепи? Алёна мотнула головой, всё пропало.
Может быть, не стоило давать имя нерождённому младенцу? Тогда исчез бы, забылся, остался где-то в глубинах памяти бесплотный дух. Но имя придумалось сразу, как только она поняла, что беременна. Эрик. Универсальное имя, на все случаи. И в Германии мальчишке с ним жилось бы нормально, и в нашей стране «Эрик Иванов» звучало бы… ну да, немного экзотично, но не слишком. На Германию она особо и не рассчитывала. Готова была вернуться к маме, протянуть ей пищащий свёрток и зарыдать от облегчения. Так, в общем-то, и произошло, только уже со Стёпкой. И без рыданий. С бессмысленной пустотой внутри, с пьяными воплями обозлённого Кирюхи в памяти. Не стереть, не забыть.
  
Подумала: если бы остался Эрик, не было бы скандалов с Кирюхой. Потому что и самого Кирюхи в её жизни тогда бы не было. И пусть. Что хорошего она от него видела? Да, без Кирюхи она бы, пожалуй, не познакомилась с такими замечательными суровыми бородатыми дядьками из Союза художников и с другими людьми, не художниками, но тоже классными, не было бы философских разговоров за полночь и позабытых со времён походов с папой песен под гитару. Если бы не Кирюхина раздолбанная «Лада», на которой колесили по окрестностям Славска в поисках подходящих мест для этюдов, Алёна никогда бы, наверное, не решилась сесть за руль и не узнала бы, что такое мощь и скорость автомобиля. Хотя, какая там у «Лады» мощь и скорость – смешно! Но всё равно именно для того, чтобы не позволять Кирюхе пьяным садиться за руль, отучилась в автошколе, получила права – и привозила его после всех загулов и вечеринок домой. Машины сейчас нет, у родителей никогда не было никаких «колёс», кроме велосипедов, на которых ездили на садовый участок, но права остались и когда-нибудь пригодятся. Может быть. Она вспомнила скептическую усмешку редактора газеты в ответ на её желание поработать водителем и вздохнула. «Это не для вас!» Ну, почему же? Работают женщины таксистами, например. В Славске ей такие попадались. Редко, правда. Можно будет попробовать. Когда-нибудь, когда-нибудь.
А ещё, если бы не Кирюха, не было бы нескольких её картинок, сюжеты которых он подсказал ненавязчиво. И других, которые он спас от разрывания в клочья: Алёне казалось, что они никуда не годятся, а он предложил отложить в сторону и забыть о них на месяц, и тогда уж… В общем, были ведь и светлые моменты. И… вот ведь что! Не будь Кирюхи, не было бы и Стёпки! А как без него? Теперь уж никак.
Алёна испугалась на секунду. Ей померещилось, будто Стёпка исчез. Вздрогнула, прикоснулась. Вот он, живой и тёплый, спит.
Впрочем, она и раньше размышляла об этом. Стёпка – вот такой, как он есть, – вполне мог бы родиться и не от Кирилла, а от любого другого мужчины. И, возможно, даже без участия оного, если так бывает. Это был её детёныш на сто процентов. Когда она однажды везла его, совсем ещё крошечного, по этой вот набережной, к ней подошла известная в городке бабуля в шляпе с цветами, которую все считали милой, но странной, сунула острый нос в коляску и произнесла:
– Ну, здравствуй, Алёнин ребёнок!
Про отца не было ею сказано ни слова, хотя он шёл рядом.
Эрик же, наоборот, полностью принадлежал Генриху. Может, потому и не захотел жить в её теле, когда тот ушёл от них. А Кирюхины побои вовсе не причина преждевременных родов.
Ну, давай, оправдывай его, оправдывай! Никто ни в чём не виноват, кругом сплошная мистика.
Алёна спустилась с набережной на деревянный мост через ручей, обычно он еле заметен, а сейчас разлился после паводка и воображает себя бурным потоком. Бурным. Бурым и серым. По берегу шныряют две утки, по цвету неотличимые от воды и прибрежной почвы. Заметны только движением. Доски моста пружинят под ногами. Деревянная лестница, поворот, потом ещё одна лестница, бетонная, с искрошившимися ступенями. Наверху – дом культуры, с которого и был начат сегодняшний марафон. Бродя по городку, Алёна замкнула круг. Сама не поняла, как это сделала. Шаги по кругу. Мысли по кругу. Вся жизнь по кругу.
Одно хорошо – дом уже близко.
========== 4. Богдан Репин ==========
Одно хорошо – дом уже близко. Яшин дом в Фёдоровском. Небольшой по площади, зато двухэтажный, с террасой, где летом пили чай из самовара, с флюгером-корабликом на крыше, вроде тех, что были на домах в родном городе Богдана, – помнится, они прикрепляли его вместе и, смеясь, рассуждали, что теперь дом будет виден издалека. Они много что делали вместе. А дом был заметен, узнаваем и без флюгера, раскрашенный не просто ярко, а во все цвета радуги, будто его нарисовал жизнерадостный ребёнок, зажавший в руке все цветные карандаши, что были в коробке, сразу. Вера всё порывалась перекрасить его в какой-нибудь немаркий цвет, зелёный или коричневый, как у соседей. Но после смерти Тропинина согласилась с тем, что ничего не надо менять. Пусть будет так, как хотел Яков. Жилой дом как арт-объект. Хотя, кажется, Яша такими терминами не оперировал, просто красил от души. Следовало бы подреставрировать уже, кое-где краска выцвела, алая превратилась в розовую, например.
Богдан, как и в прошлый свой приезд, попросил водителя остановить автобус у кладбища. Вышли, кроме него, две старушки, но те сразу повернули к деревне. Богдан по знакомой, много раз пройденной дорожке добрался до могилы Якова Тропинина. Неделю назад всюду ещё лежал снег, сейчас он остался только в низине, а здесь, на взгорке, совсем растаял. Богдан сел на скамейку напротив гранитного памятника, вгляделся в графичный – в несколько линий – портрет Яши. До боли знакомое лицо с высоким лбом, хитроватым прищуром глаз, крупным носом и небольшой бородкой. Под портретом – фамилия, имя, отчество, даты. И палитра с кистями, символ творческого труда.
– Будет в Фёдоровском твой, Яша, музей, – проговорил Богдан, обращаясь то ли к памятнику, то ли к пустому пространству где-то рядом. – Помнишь, ты как-то говорил, что скоро в твой дом будут приходить люди, много людей, чтобы увидеть твои картины и мастерскую? Я не понял тогда, о чём ты, ведь ты любил одиночество, уставал от шумных компаний. И от меня уставал, что говорить! Пожалуй, только Вера умела быть рядом и не мешать тебе жить, как ты хочешь. Но в ту осень ты стремился спрятаться и от Веры. И говорил на удивление много, строил планы, но при этом… да, сейчас мне так кажется, будто чувствовал, что всё предопределено, что тебе недолго осталось. Ладно, Яш, я пойду, сегодня не стану долго засиживаться. Надо всё успеть. Все эти формальности. А потом – к Вере. Знаешь, что они с моей матерью придумали? Вот-вот. Фантазёрки.
Разговаривал, будто с живым, будто ничего не изменилось. Все эти его монологи, на которые друг почти не отвечал, были привычным способом общения, Яша и в компаниях, и наедине с ним был обычно немногословен. Раньше, да. В последнюю же осень как будто плотину прорвало – Яша много и взахлёб рассказывал о детстве, жаловался на Веру, которая его не понимает, мрачно шутил, порой нёс какую-то чушь. Или не чушь? Получалось, будто и впрямь знал свою судьбу наперёд и спешил выговориться напоследок, выдать норму слов за сорок лет молчаливого существования.
Вера, кстати, считала Богдана виновным в гибели Яши. Сейчас, через полтора года после трагедии, она, конечно, подуспокоилась. Но тогда, сразу… Богдан даже не мог представить себе, что эта тихая незаметная женщина способна так орать. Что где-то в глубинах воспалённого мозга серой мышки, учительницы рисования, хранился богатейший запас оскорбительных, уничтожающих слов и выражений, которые она гневно выкрикивала ему в лицо. Он даже не пытался оправдываться. Бесполезно. Действительно, он виноват.
  
Оправдываться можно было во время первой его с Верой встречи, когда… Ну, в самом деле, это было похоже на эпизод абсурдного сна. Они с Яшей, разгорячённые, ошалевшие от поездки из Славска в Фёдоровское на рейсовом автобусе, где были рядом и не смели прикоснуться друг к другу под пристальными взглядами провинциальных добропорядочных пассажиров, добежали до его дома, но подняться в спальню, на второй этаж, не смогли, остановились на лестнице. Богдан прижал Яшу к перилам; как хрупкие на вид рейки выдержали всё это – уму непостижимо. А потом оба повалились, обессилевшие, на ступеньки. Богдан обернулся… Внизу стояла молодая женщина с раскрывшейся клеёнчатой сумкой в руке; сыпались на пол какие-то кульки, катились консервные банки; она этого не замечала. Смотрела вверх. На них. С недоумением, страхом и ненавистью.