Бродячий цирк (СИ)
— Я смотрела телевизор, — неуверенно сказала она.
— Да уж. Такого в телевизоре вряд ли покажут.
Я задумчиво обвёл глазами город. «Девочка, у которой во время бомбёжки погиб отец, превратилась в город и делает из его жителей зомби». Выпуск новостей с такой темой может разве что присниться.
— Ты отлично впишешься в труппу, мелкий. Я тебе завидую. Ты одного с ними цвета. Меня же Аксель держит только потому, что не может сам завязать галстук-бабочку, а Анна считает делать это ниже своего достоинства. Потому что никто больше не берётся чистить лошадей. Я думала, что как только тебя возьмут, меня «забудут» в каком-нибудь городишке.
Я трепыхался в собственной неловкости, как рыбёшка в пересыхающей луже. И тут меня озарило.
— Послушай. Помнишь Краков? Вечернее выступление с масками?
Марина медленно кивнула.
— Ты что-нибудь чувствовала, когда играла?
Она засмеялась.
— Что там можно чувствовать? Не поцелуй же. У меня была крошечная роль и маска рыси, и нужно было просто выйти к Акселю. А потом сидеть и слушать. Ну, может, две-три реплики — и всё. А я просила у них что-то более весёлое.
— Куда уж веселее, — хмыкнул я.
Марина посмотрела на меня, и я рассказал, что видел тогда, во время их выступления. Как было страшно, и как всё вокруг вдруг превратилось в декорации для этой пьесы. Всерьёз рассказывать о чём-то, чего не может существовать, очень трудно. Просто попробуйте — вы, наверно, никогда ничего подобного не делали, — и поймёте, о чём я. Хотя страшные приютские истории под покровом темноты мне удавались очень хорошо, всё же, это немного другое.
Мы давно уже никуда не шли. Сидели на ступенях какого-то дома под красным козырьком, застелив их картой города.
— Это твоя… точка зрения? — очень осторожно спросила Мара. Чтобы не тонуть в своих безразмерных штанах, она подвернула их почти до колен. Вместо обычной майки на щуплых плечах болталась одна из Анниных рубашек — та, что в синие и зелёные квадраты. Казалось, девочка может разрезать её одними этими плечами, словно ножом. Мне вдруг пришло в голову, что и у себя на ферме она донашивала одежду за какой-нибудь старшей сестрой, и умудрялась делать это очень естественно. Даже элегантно. Я в своих всегдашних грязных джинсах и майке — моих собственных джинсах и майке — выглядел куда более неуклюже.
— Это то, что я видел, — сказал я. — Ты уже не просто в космическом корабле, ты сама одна из космонавтов.
И мы пошли обратно, совершенно забыв про овощи. Чуть не держась за руки, но всё-таки не держась, и при этом чувствуя странное родство, такое же, как, должно быть, возникает между почвой, в которой зарождается семечко гречихи, и воздухом, который готовится принять росток. Я не смог бы объяснить доступнее при всём желании. Марина, думаю, тоже.
Анна посмотрела на нас, во второй раз вернувшихся ни с чем, с упрёком — была её очередь готовить — и сварганила завтрак из бутербродов с остатками сыра и зелени.
— Если не получилось со второго раза, значит, не судьба, — сказала она. — Значит, сколько вас не посылай, ничего хорошего вы мне не принесёте.
— Или их просто нужно посылать по одиночке, — встрял Костя.
— Но там страшно! — хором запротестовали мы с Марой.
Нам и не думали возражать. Бутербродное утро закончилось прекрасной предвыездной суетой. Прилизанные мальчишки, растрёпанные домохозяйки и большие псы, такие ленивые, что еле переставляли лапы, и такие находчивые, что могли отыскать тёплый канализационный люк, кажется, даже посреди лесопарка, пришли нас провожать.
А когда под колёсами наших транспортных средств уже клубился в лучах солнечного света сухой пожар дороги, мы встретили доктора. Он брёл вдоль дороги в сторону города, поминутно оглядываясь — не поедет ли попутка? — и тщетно пытаясь уберечь свой халат от дорожной пыли и от пыльцы растений. Откуда он шёл, какими выдались у него последние два дня, мы так и не узнали, но брёл он живой и невредимый. Это изрядно всех обрадовало.
— Док! — махал я из окна автобуса. — Hello! Мы рады, что у вас всё в порядке!
— Что? — кричал он вслед то на одном языке, то на другом. — Was? Что?
Двумя часами позже очнулся Джагит.
Мы по-прежнему направлялись на запад.
Интерлюдия
Он садится, гремит мелочью в своей шапке, равнодушный ко всему миру, равнодушный даже к солнцу, что всё более выбеливает его волосы. И люди начинают потихоньку расходиться.
В какой-то момент Анна понимает, что осталась одна, что этот человек поднял на неё глаза. Через стёкла очков они кажутся какими-то особенно строгими.
— Вы выбрали не очень удачное время для выступления, — сказала она, чтобы что-то сказать. — Знаете, что такое сиеста?
Он качает головой. Говорит на ломаном английском:
— Простите. Я не говорю по-испански. Но я понял — сиеста. Сиеста — это хорошо.
— Да, — Анна пытается что-нибудь придумать, но в конце концов бросает бесполезное занятие и просто садится рядом. — Просто удивительно, что на вас кто-то смотрел. Обычно во время сиесты все отдыхают.
Она и сама не прочь удалиться в тень. Кажется, что оранжевые искорки на апельсиновых деревьях выжигают на изнанке черепной коробки млечный путь.
— Откуда вы?
Анна тут же поправляется, переспрашивает по-английски. Английский у неё не менее перекручен, чем у молодого человека, но это позволяет им довольно сносно понимать друг друга.
— Ниоткуда.
Ссыпает мелочь по карманам, и блеск монет на полуденном солнце заставляет девушку закрывать ладонью глаза.
— Здесь невыносимо жарко. Как вы здесь сидите? Пошлите куда-нибудь в тень. Вы приехали к кому-то?
— Ни к кому. Приехал посмотреть Испанию.
— Что ж, отлично. Я покажу её вам.
Мужчина выглядит словно сбежавший из резервации индеец в каком-нибудь Лос-Анжелесе. Какая-то юбка, сочетающая все восемь цветов радуги, которая при ближайшем рассмотрении оказывается повязанной за рукава вокруг пояса кофтой; белая рубашка, на которой пуговицы присутствуют через одну, кепка, лихо заломленная к одному плечу. Из-под неё лезут песочные космы. Очки, запутавшиеся в этих волосах, выглядят как мусор в вытащенном рыбаками неводе. Таким же водным сором смотрелась и заткнутая за ухо сигарета, и массивная серьга в мочке уха.
Одно время Анна дружила с пареньком — сыном рыбака, который рассказывал, что водная стихия помимо стерляди и воинствующих краснорожих крабов любит пихать в сети много всего интересного. Находятся куски дерева, вылизанные морем до толщины льдинки. Обломки весел. Старинная керамическая посуда. В тех водах в своё время обитали пираты, и дно полнилось последствиями их деятельности.
— Меня зовут Аксель.
— Серьёзно? — Девушка смеётся. — А меня Анна. Ты, видимо, очень издалека.
Новый её знакомый спрашивает, похоже, не из интереса, а чтобы поддержать разговор:
— Чем ты занимаешься?
От солнца их прикрыл дощатый навес, целиком увитый виноградной лозой. Здесь деревянные лавочки и прямоугольный деревянный стол. Анна мечтает о стакане холодного лимонного чая или хотя бы о бутылочке газировки. О чём мечтает её новый чудаковатый знакомый она не знает — слишком непроницаемо его лицо.
— Помогаю отцу.
— Он… дай угадаю… он, наверное, выращивает виноград и дыни где-нибудь за городом. А сюда ездит улаживать с продажей, и всякое такое. И заодно покатать дочурку по магазинам. Он такой, — Аксель раздвинул руки, — такой внушительных размеров фермер.
Анна улыбается:
— Почему ты так решил?
— Ты такая, как будто выращенная на грядке. На солнце, и воды знала вдоволь, — Аксель переждал её улыбку и продолжил, уставив глаза в землю: — А может быть твой отец рыбак? Впрочем, я не могу так вот сразу угадать. Я был в порту, потому что большая часть пивнушек находится именно там, и подумал, что здесь, должно быть, город рыбаков. Наверное, они просто хотят пить пиво и вино, не отрываясь от работы. Я бы тоже, наверное, выбрал такую работу, родись я в этих краях.