Бродячий цирк (СИ)
— Прошу прощения, — сказала я. — Вчера всё не успела. Сегодня обязательно почищу.
Обратно идти было куда сложнее. Появились автомобили, велосипедисты тренькали звонками. Ранние пташки-прохожие, завидев нас, торопились перейти на другую сторону улицы. Но меня грел перестук копыт по асфальту, испанский танец с каблучками (или всё-таки русский?), который стал совершенным. Будто бы артисты за утренние часы отточили своё мастерство.
Меня должны были хватиться в лагере этих странных людей. Вернее, не меня, а лошадей. Кто-то из них проснулся, должно быть, когда в окнах заиграли утренние радиоприёмники, и поднял тревогу. Будут знать, как быть такими беспечными, — думала я слегка злорадно.
Но оказалось, беспечность дрыхла с ними рядом на одном из сидений автобуса. Никто и не думал поднимать панику. Пассажирский фургон стоял, накренившись на один бок, где наверняка делили постель мужчина с женщиной. В автобусе запотело одно из передних стёкол. Там спал русский.
— Эй, — сказала я громко. — Я украла ваших лошадей.
Откуда-то послышался голос косматого:
— Если будешь сдавать на колбасу, скажи, чтобы сильно не солили. И принеси нам потом палочку на пробу.
— С вас пять тысяч злотых!
— Какая дорогая колбаса, — возмутились в фургоне. — Этим бесам уже по десять лет! Я дам за неё не больше двух сотен.
Я села прямо на землю и расхохоталась. Вчера я сбежала от родителей, но улицы до сих пор не наводнены полицейскими машинами. Я увела у опасных бродяг коней, а они мирно дрыхнут в своих повозках. Мир смешон и удивителен и явно не таков, каким его тебе пытаются представить другие.
Внезапно я почувствовала себя так, будто нырнула на большую глубину. Воздух надавил на уши, в голове запульсировала боль. Я оглянулась и увидела бородатого араба. При взгляде снизу вверх он казался непомерно большим, словно закрывающая луну туча, точных размеров которой определить не получится даже с фонариком.
На нём был головной платок — кажется, это называется чалма, — рубашка и поддёрнутые до колен спортивные штаны. И, как и на лохматом, ничего на ногах. В том смысле, что он тоже был босиком.
— Ты спала у нас в фургоне, — сказал он. — Ты не местная?
Я молчала, не зная, что и сказать, а он опустился на корточки и глядел теперь на меня снизу вверх. Стало чуть легче дышать.
— Хочешь, принесу тебе поесть? Уж прости, здесь все живут собирательством. Как в первобытные времена. Считают всё, что можно, за дар или за прихоть природы.
— Я заметила.
Я не слишком понимала, куда он клонит.
— Что такое ты — дар или прихоть, я, откровенно говоря, не знаю. Но такова наша философия. В чём-то она правильная.
Голос его глубок и спокоен, а борода со сна сама собой вязалась в неопрятные узлы.
Я ничего не сказала. Молча ждала продолжения.
— Послушай, я наблюдал за тобой. И я скажу сейчас, что ты делаешь. Не знаю, зачем тебе это нужно, и не буду спрашивать, но ты пытаешься сдвинуть гору. Как в древней легенде.
— Есть такая легенда?
— Там, откуда я родом, есть. Это эвфемизм. Просто чтобы ты поняла, что твои попытки достаточно бесплодны. Чтобы ты ни делала, завтра всё вернётся на круги своя.
— Что-то уже сдвинулось, — возразила я.
— Не вижу. Они по-прежнему спят, и поднимутся не раньше, чем их выгонит наружу голод. Или запах пищи. Как диких зверей.
— Но вы же ко мне подошли.
Мужчина раскачивался с носка на пятку, словно моё замечание лишило его какой-то точки опоры. Потом поднялся и сказал с повелительными нотками:
— Отведи коней и вымой руки. Ты будто вылезла из какой-то ямы. Сейчас будем завтракать.
Глава 7
В которой мы пытаемся поладить с новым городом, а новый город не хочет иметь с нами ничего общего
После того, как мы выехали из каменного стакана, дождь прекратился. Тучи раздвинулись, и вместе с ними раздались и начали разглаживаться морщины на лике земли. Я имею в виду, что горная гряда начала редеть. Мы больше не взбирались по серпантину вверх, а скорее, осторожно катились на холостом ходу вниз.
Пока мы ехали по деревушке, я поглядывал на Марину. Она вроде бы забыла о странных событиях вчерашнего дня (для неё странных; для меня — невозможных, но которые, тем не менее, имели место быть), спокойно игралась с Мышиком в салоне автобуса. Заставляла его заучивать разные команды, и в награду бросала псу кусочки сыра, за которыми он с топотом бегал по проходу.
В румынский город, название которого вылетело у меня из головы, заезжать не стали. Вместо этого дали представление в Сегеде, который ничем особенным мне не запомнился, а Мышику запомнился огромным количеством бродячих собак, которые желали с ним познакомиться.
Где-то рядом было море, по утрам и перед закатом я чувствовал его густой насыщенный запах. Анна уверяла, что до него нам нужно преодолеть ещё две страны, и это никак не укладывалось у меня в голове.
Единственное, чем мне запомнилась местность, по которой мы ехали, была незнакомая речь населяющих её жителей.
Пограничники проверяли документы у Акселя, который радостно выпрыгивал из автобуса им навстречу в своих невозможных шароварах, недовольно спрашивали водительские права у Кости. Разглядывали автобус и причмокивали, громко удивляясь, как такое корыто может ещё вращать колёсами. Грозились проверить на соответствие каким-то там стандартам, но почему-то ни разу не проверили. Считали наш «табун», со смехом спрашивали водительские права у сидящей на козлах Анны. Предварительно зажав пальцами носы, светили в нутро фургонов. На мой взгляд, зря, так как ничем особенным оттуда не пахло. Разве что животными, но разве могут животные, за которыми хорошо ухаживают, вонять (так выразился один полицейский, то ли венгерского, то ли словатского происхождения)?
Заканчивалось всё тем, что мы предъявляли к осмотру Бориса, удостоверение Бориса, ветеринарную справку о том, что Борис ничем не болен, и нас, после короткой фотосессии (пограничники предпочитали фотографироваться у клетки, хотя Аксель не раз предлагал выпустить тигра), пропускали через границу. Я всё ещё боялся, что у них дойдут руки и до меня, что приют разослал мои фотографии по всем постам, но всё благополучно обходилось.
Мой мир стремительно расширялся, будто бы экран телевизора пожирал меня живьём, и с этим моё восприятие никак не могло примириться. Иногда казалось, что автобус — не просто дом, но и тюрьма, такой же приют, как и приют в славном городе Пинзовце, а всё остальное — просто обрывки киноплёнки, документальные кадры с канала Дискавери, которые денно и нощно транслировались за окнами, и куда иногда выпускали размять ноги.
— Обычная вещь, — говорил Аксель. — Меланхолия путешественника. Каждый рано или поздно с ней сталкивается, а у тех, кто путешествует постоянно, она развивается в дорожную депрессию. Именно поэтому мы не просто путешественники, а ещё и бродячие артисты. Чтобы себя развлекать и не умереть со скуки.
Сказав это, он захохотал и похлопал меня по плечу.
— Не волнуйся. Ты приспособишься.
Потихоньку-полегоньку я начал осваивать цирковое мастерство. На остановках по пути (когда «Фольксваген» «решал перекурить», как называл это Костя, и заливался дымом по самую крышу, а из радиаторной решётки брызгал кипящей водой), в крошечных деревеньках на берегу Одры, на ночлегах, которые нередко случались рядом с цыганским табором или недалеко от хмурых придорожных гостиниц, поросших ивовой бородой, я занимался так же усердно, как в тот день в Кракове. Кардан, приводящий в движение механизм моего энтузиазма, работал на полную мощность. Мне нравилось поднимать в воздух стаи разноцветных шариков, пусть обратно в руки после этого опускалась едва ли половина; вторая же стаей диких зимородков разлеталась по окрестным кустам ежевики или дикого шиповника. Я учился разговаривать со своим псом, с другими животными, выучил все их клички, которые неустанно и нудно талдычила Марина.