Бродячий цирк (СИ)

Откуда-то появилась девушка, а с ней — ласковые прикосновения и взволнованный щебет. Помогла мне сесть и спросила:
— Не ушиблась?
В носу противно хлюпало, кажется, оттуда вот-вот хлынет кровь. Стоя за моей спиной, девушка ощупала шею и затылок, которые и вправду болели. Её лицо виделось мне снизу невыразимо красивым. У неё была рыжая коса толщиной с мою руку, крошки с обеда в уголках рта, заспанные глаза и потрясающая, чуть смещённая вправо ямочка на подбородке. Когда смотришь на кого-то снизу вверх, все крошечные недостатки выплывают наружу, но здесь они казались очень милыми.
Из окна автобуса высунулось голова мужчины с растрёпанными волосами. В отличие от лица девушки, это лицо показалось мне одним сплошным недостатком.
— Мель? — спросил мужчина таким же тоном, каким мог спросить: «Ель?» или «Гель?»
— Всего лишь местное население, — ответил другой мужской голос. Хлопнула дверь автобуса.
— Бедная, — сказала девушка.
На ней было весьма потрёпанное жёлтое платье с приспущенными плечиками. При виде снизу казалось, будто она натянула на себя резиновую хозяйственную перчатку. И это тоже было очень мило.
— Вы цыгане? — спрашиваю я.
В старом, заброшенном амбаре неподалёку от нашей фермы жили цыгане. Их чёрных, будто только что выкопанных из земли, детишек можно было обнаружить на кукурузном поле или среди подсолнухов. В ведении тех цыган был старинный, ещё довоенный додж, отчаянно чадящий и как будто готовый вот-вот взорваться, несколько гитар, да бродячие собаки, которые крутились вокруг потому, что цыгане никогда не мыли после еды руки. На этих руках долгое время сохранялся жир сворованной с ближайшей фермы и зажаренной на костре курицы или индюшки. Жили до тех пор, пока этот амбар не сгорел вместе со всеми, кто там был. Не знаю, принимал ли участие в этом «несоблюдении техники безопасности» кто-либо из нашей семьи, но пан Славец принимал. Я видела, как рано утром после пожара, ещё до приезда полиции, он отгонял чадящий додж к себе в гараж. Надеюсь, что нет. Я не знаю, сгорели ли их чернявые детишки или ушли под землю сусличьими норами, но в кукурузе я их больше не встречала.
— Мы испанцы, — ответила девушка, действительно, с ощутимым акцентом.
— Мы русские, — гордо ответил голубоглазый мужчина со светлыми волосами, доставая из кювета велосипед. Судя по всему, железный конь совершенно не пострадал.
— Недавно из Ливии, — сказал страшный бородатый араб, который неведомо каким образом оказался рядом с рыжей девушкой.
— Бродяги, — заключил владелец растрёпанной головы, и поправил съехавшие очки.
— Вроде бременских музыкантов? — спросила я, разглядывая колоритный квартет.
— В сопровождееении оркееестра мартыыыышек, — подражая басу профессионального певца, пропел лохматый мужчина в очках, и они с девушкой расхохотались.
Смех его мне понравился. Откровенно говоря, никогда ещё я не слышала столь открытого смеха. Но от мысли о цыганах так поспешно отказываться я не стала. Я ещё никогда не видела столь неряшливо одетых людей.
Вдруг проснулось и стало точить когти о моё сердце чувство дежавю. Я стала усиленно вспоминать, какую сказку всё это напоминает. Нет, то, что меня сбила машина, не сказка, а скорее, суровая реальность. Но вот от этой компании так и веет потрёпанными книжками с картинками.
Конечно, про оркестр мартышек я не поверила. И очень зря, потому как из дальнего фургона раздались их крики. Мол, чего стоим? И где наши бананы? Я сразу поняла, что это и есть мартышки, так как никто на сельскохозяйственном рынке такие крики издавать не мог. А на сельскохозяйственном рынке было всё, что мог бы возить простой обыватель в запряжённой лошадью телеге.
— Вроде всё в порядке, — девушка завершила свои изыскания в моих волосах (она не нашла там даже шишки; я действительно почти не ушиблась, а кровь в носу появилась скорее от испуга) и дружелюбно спросила. — Куда ты так спешила?
Я пролепетала что-то про дом.
— Ты здесь живёшь? — обрадовано воскликнула девушка. — Может быть, расскажешь нам, где здесь собирается народ? Любит гулять и, знаешь, веселиться.
 
Единственное, что пришло мне в голову, это сказать про сельскохозяйственную ярмарку. Там всегда полно народу и, кроме того, много всякой скотины. Насчёт веселья… ну, я порядочно веселилась там в детстве.
Рыжая девушка сообщила, что любит животных.
— Мы даже возим нескольких с собой, — доверительно сообщила она мне. — Хотя ярмарка — не совсем подходящее место для таких, как мы, но я туда обязательно схожу. Спасибо тебе!
— Твой велосипед в порядке, — заметил русский мужчина. Он поставил железного коня на дыбы и посмотрел, не расшаталось ли переднее колесо. — В следующий раз смотри на дорогу.
— Что ж, приятно было встретиться, — сказал мужчина в очках. По его жизнерадостной улыбке было видно, что он уже забыл, при каких обстоятельствах мы вообще встретились. — Все на борт! Двери закрываются.
Араб ничего не сказал.
Девушка достала откуда-то и вручила мне карамель на палочке. И я, как маленькая девочка, сунула её под язык.
Конечно, о том, чтобы ехать домой, никакой речи быть не могло. Как только караван проследовал мимо, я развернулась и, налегая на педали, понеслась следом.
Мне до ужаса хотелось знать, что это за люди (тогда ещё никакой надписи про труппу на борту автобуса не было и в помине; да и был он не синего, а ободрано-зелёного цвета) и зачем им понадобились народные гуляния. Автобус оставлял за собой клубы пыли, ехал как попало, и переругивался по этому поводу со встречными автомобилями, а в открытом его заду, там, где стёкол не было и в помине, сквозь пыль и солнечный свет мерещились сокровища жаркой Аравии, испанское море и русские, заваленные снегом, домишки. Если они на самом деле везут все эти миражи в кузове, я просто обязана взглянуть на них!
Чем ближе к городскому центру, тем больше попадалось велосипедистов. Если утром было очень холодно, то сейчас, к полудню, погода разогнала наконец-то свой дизель и наполнила город жизнерадостными людьми в рубашках и лёгких куртках. Своего железного коня подо мной пока никто не опознал.
Площадь для гуляний здесь и правда имелась. Такая же пыльная, как и всё остальное; мне захотелось хорошенько выбить её, словно большой выцветший ковёр, и повесить проветриваться. Главной достопримечательностью на ней был старинный театр с разрисованными граффити стенами. Он был похож на огромную угловатую человеческую голову, и в сочетании с площадью напоминал старуху, прихлёбывающую с блюдца молоко заросших грязью луж. Я заметила нескольких мальчишек и одного старика, куда-то направляющихся с удочками на плечах, и удивилась: что они могут наловить в городских канавах? Но потом вспомнила, что где-то здесь должен быть приток Одры.
Караван тем временем располагался среди рекламных столбов, заклеенных афишами снизу доверху. Рыжеволосая девушка соскочила с повозки, чтобы заклеить бумажную бахрому, похожую на обросшее илом морское дно, новеньким плакатом. Я стояла поодаль и старалась не привлекать внимания своих новоиспечённых знакомых. Нелегко спрятаться среди ничего, но, кажется, мне удалось.
Лохматый тип выскочил из автобуса, едва не потерял очки, заорал что-то про космонавтов, впервые ступивших на поверхность новой звезды, и я решила, что он сумасшедший. На талии его болтались широкие брюки на лямках, из-под которых торчала застёгнутая всего на две пуговицы рубашка с короткими рукавами. Он оттянул лямки пальцами, пустился в пляс, вращаясь вокруг своей оси и каждую секунду подпрыгивая всё выше. На босых пятках сверкали солнечные зайчики, так что, казалось, солнце танцевало вместе с ним.
Водитель курил, девушка с ироничной улыбкой смотрела на лохматого.
Прислонив велосипед к какой-то скамейке, бочком я подкралась к афише и застыла, открыв рот. «Бродячий цирк в вашем городе! — было там напечатано, — Единственное выступление!»
И ниже приписка от руки чёрным фломастером, такая мелкая, что я еле разглядела: «Единственные выступления только сегодня и завтра в шесть часов, а послезавтра — в половину первого!»