Частный детектив. Выпуск 7
- Боже, как она была прекрасна! - вырывается у него стон. - И я жил с ней счастливо и спокойно! Но явился этот человек и все разрушил! Уничтожил! Он убил ее, а меня превратил в живой труп!
Стон переходит в рычание. Его гнев нарастает, как грохот копыт приближающегося галопом коня. Криком, рвущим горло, вырываются слова:
- Ах! Неудивительно, что одной пули не хватает! У меня возникает желание усесться в свое рабочее кресло, точно в кресло партера, и наслаждаться спектаклем, наблюдать за перевоплощением актера, вжившегося в свою роль. Но момент для этого еще не наступил. Терпение! Надо усугубить процесс превращения. Пусть произойдет полная идентификация, пусть волна ярости смоет последние барьеры в этом несчастном рассудке.
Бесшумно подхожу к магнитофону, нажимаю кнопку. И вновь несутся кристально чистые звуки рояля. Последние такты "Арабески". И тишина, наступившая вслед за этим, - это особая тишина, дрожащие звуки которой слышны только душе.
Почему, господи, мой мир не может свестись к этому немому волшебству? На мгновение я испытываю соблазн избавиться от монстров, затолкать их назад, в глубину зловонных лежбищ, откуда они были извлечены колдовскими чарами черного чемодана. Но нет, процесс должен неумолимо развиваться дальше. И в итоге я преодолеваю слабость, которая, быть может, свойственна всем искусным полководцам в минуту успешного завершения разработанной операции.
Магнитофонная катушка продолжает вращаться, не воспроизводя никаких звуков, кроме тихого шороха.
- Может, на этой пленке записана только музыка, - говорит Улисс откуда-то из глубины комнаты; он спрятался там, словно в укрытии.
Не успел он закончить фразу, как раздался женский голос, да так громко, что мне пришлось уменьшить звук:
"…Дай-ка, милый, я попробую! Рискну! Ой, как интересно! А микрофона я боюсь!"
Слышится смех, прелестный смех юной женщины. Затем она добавляет:
- "Погоди! Я прочту твое стихотворение об Отейле…"
Я выключаю звук, потому что Улисс кидается ко мне с вытаращенными глазами.
- Вы думаете, это она? - кричит он, задыхаясь. - Ее голос, а она мертва! Она здесь - веселая, живая. И в то же время она лежит где-то там, в земле… Моя жена… моя жена! О, как ужасно! Смогу ли я все это перенести!
Он тяжело дышит и внушает мне в этот момент жалость.
- Хотите, мы выключим магнитофон? - спрашиваю я мягко.
- Нет, я хочу слышать! - запальчиво произносит он. - Возможно, она обращается ко мне, ко мне, мосье!… Продолжим, прошу вас!
Я перематываю пленку, чтобы вновь услышать начало записи, затем включаю звук.
- "…как интересно! А микрофона я боюсь!… Погоди! Я прочту твое стихотворение об Отейле: "Твое тело, обжигающее, словно пламя…"
Она начинает декламировать, но тут же голос снова звучит нормально - она объясняет:
- "…Мое любимое стихотворение. Оно о стольком напоминает! Отейль… это было в самом начале, помнишь?… Ну, я начинаю!"
Звучит стихотворение:
"Твое тело, обжигающее, словно пламя,Твое тело, влекущее, словно море,Твое тело, костер и корабль,Оно - вода и огонь,Питающее мою боль.А я - мореплаватель,ЗасыпающийНа дне твоей нежности,Когда, еще задыхаясь,На исходе наших ночейПрипадаю к тебеИ пью твое золото и твою тайну,Не слыша утреннюю птицу,Околдовавшую Отейль."- "Париж, 3 июня, 1960 года."
Пауза. И голос с лукавством произносит:
- "Видишь, я помню даже дату!"
Потом наступает тишина. Тишина, в которой таится нечто ужасное, ибо кажется, что голос умолк навсегда. Еще некоторое время катушка вращается беззвучно, но я окончательно останавливаю пленку в полной уверенности, что она выдала все свои секреты.
- 3 июня 1960 года! - говорит Улисс. - Вы слышали, 3 июня тысяча девятьсот шестидесятого!
- Ну и что?
- А то, что она, само собой разумеется, обращается ко мне! Тысяча девятьсот шестидесятый - это семь лет назад. Тот, другой, Поль, наверняка еще не появился в ее жизни. Значит, она разговаривает со мной. Со мной, своим мужем. Сколько теплоты, какое доверие между нами! И страсть! Ах, как это все жестоко!
Он мечется по комнате с безумным видом. Мне кажется, еще немного, и с ним случится нервный припадок. Я прошу его успокоиться, но знаю, что все мои уговоры бесполезны. Он дошел до той степени возбуждения, когда остаешься глух к доводам разума. И меня восхищает процесс, совершившийся в его рассудке. Какая перемена произошла с тем потерянным существом, которое постучалось накануне в мою дверь!
Он все бродит по комнате, словно пьяный, и я уже с трудом разбираю его бормотание:
- Но кто же он, этот человек? Человек, который все разрушил? Надо непременно узнать! Я должен его найти!
Последние слова прозвучали громко и отчетливо.
- Почему вы хотите его найти? - интересуюсь я.
- Вы еще спрашиваете? Этого вора! Убийцу! Может, он и ускользнул от меня на пароходе, но в следующий раз…
Он не заканчивает фразу, его потемневший взгляд ясно говорит о том, на какие крайности он способен.
- Вы с ума сошли! - говорю я ему.
- А вы, вы бы его пощадили?
- Речь не обо мне. Вы несете вздор. Я понимаю ваш гнев, понимаю даже ваше желание отомстить. Но есть же другие способы. Законные.
Я очень нравлюсь себе в этой роли - сдерживаю, регулирую. Кажется, я слышу собственный голос. Будто он записан на пленке, наслаждаюсь его плавными модуляциями, которые прекрасно сочетаются с моим по-отечески строгим тоном.
- В конце концов, - говорю я еще, - он - убийца. Он должен предстать перед судом. Вы можете потребовать расследования.
- Его оправдают! - зло бросает Улисс.
- Не говорите глупостей!
- Это убийство на почве ревности. Он отделается несколькими годами тюрьмы. О, это слишком мягкое наказание!
- А вы что хотите?
Он обращает ко мне свой взгляд, взгляд раненного животного, и выкрикивает:
- Его жизнь! Его жизнь за жизнь Франсуазы!
Великолепная реплика.
Ну что ж, теперь мы не далеки от цели! Однако наступил подходящий момент заставить говорить в полный голос мудрость. Надо сделать вид, будто я хочу удержать эту руку, которая жаждет взяться за оружие, ибо мне ясно - чем больше я стану ее удерживать, тем воинственней она будет. И, наконец, Улисс ни на секунду не должен догадаться, что я на его стороне. Если он почувствует, что я его подстрекаю, это неминуемо пробудит в нем недоверие.
Я говорю ему, что если он не обуздает свою жажду мести, то станет убийцей, подсудимым, осужденным.
- Вы думаете, меня это волнует? - со злостью произносит Улисс. - Во что он меня превратил? В жалкую развалину! Совершенно одинокого калеку! Мне плевать на свою жизнь!
Ага! Вот он и созрел! И возражаю теперь для проформы.
- Я сделаю все, чтобы помешать вам. Да и как вы отыщете этого человека? У вас нет никакого следа, ни одной зацепки. Известно лишь его имя - Поль? Какой Поль? Чем он занимается? Где живет?
Он пожимает плечами. Я знаю, что с этих пор ничто его не остановит. Теперь в его планах мщения присутствует и элемент упрямства.
- Я буду искать, я найду его след! - вопит он. - Мне остается в жизни хоть эта цель!
И добавляет с каким-то вожделением во взгляде!
- А что, если мы снова послушаем запись. Пленка не кончилась. Может быть, мы узнаем еще что-нибудь?
Чтобы доставить ему удовольствие, включаю магнитофон, перемотав пленку до того места, где звучит конец стихотворения:
"…На исходе наших ночей,И пью твое золото и твою тайну,Не слыша утреннюю птицу,Околдовавшую Отейль."