У смерти два лица

— У меня папа занимается дизайном, — говорит Астер.
Она уже сняла саронг и стоит возле стеклянного столика в черном танкини, наполняя три пластмассовых бокала в форме ананасов из кувшина с лимонадом.
Я снова заставляю себя двигать ногами, чтобы подойти к ней и выгрузить на стол закуски. Мартина снимает платье через голову, и под ним оказывается синий слитный купальник в крупный белый горошек с небольшой юбочкой. Не то в самом деле винтажный, не то специально сшитый в похожей манере.
— Он работал с другим архитектором, который специализировался по стеклу, и придумал этот бассейн, когда мы сюда въехали, — продолжает Астер. — Наверняка он сегодня к нам заглянет. Он тебе все уши прожужжит по поводу этого бассейна, если дашь ему волю. Будешь «Лимонный шприц»?
Она протягивает мне бокал, и я его принимаю.
— Это не настоящий коктейль, — поясняет Мартина, прежде чем я успеваю поймать губами роэовобелую бумажную соломинку. — Так что не надейся.
— Вообще-то я не пью, — говорю. — Вернее, стараюсь не пить. Так что это идеально.
Мы подходим к шезлонгам на краю бассейна и устраиваемся.
— Этот бассейн словно сошел со страниц журнала, — говорю я, прощупывая почву.
Астер смеется:
— Ну, когда у тебя папа — ландшафтный архитектор, а мама — редактор журнала, можно сказать, что они немного озабочены эстетикой.
— А у ее журнала есть сайт? — спрашиваю я.
— Кажется, нет, — отвечает Астер. — Хотя, наверное, стоило бы.
— Миссис Спанос — удивительная женщина, — добавляет Мартина. — Прошлой осенью ей делали серьезную операцию на плече, и она взяла на работе всего один выходной.
— Даже и этого не было, — говорит Астер. — Она работала прямо на больничной койке.
— Твои родители очень похожи на Беллами. Если не считать четвертого июля, я не помню, чтобы они за все лето отдыхали хотя бы день.
Мартина пожимает плечами:
— Тут все так. Когда люди слышат слово «Хемптонс», они представляют себе этакий курорт. Но тут живут сплошь трудоголики.
Я снимаю промокшие шорты и футболку и вешаю их на спинку стула, хотя в такой сырости они вряд ли высохнут. Солнце постепенно заходит, и дождь серебристыми струйками стекает снаружи по стеклянным стенам, и я понимаю, что впервые за это лето мне не нужен солнцезащитный крем.
Мартина и Астер начинают болтать о каких-то ребятах из их класса, а я тем временем делаю глоток коктейля. Лимонадная кислинка и пузырьки минералки на языке тоже кажутся смутно знакомыми, будто пробуждая воспоминания. Сама того не заметив, я опустошаю весь бокал.
— Вкусно, да? — спрашивает Астер, втягивая меня в разговор. — «Лимонный шприц» — фирменный напиток Джорджа Спаноса.
— Меня кто-то звал? — мы все оборачиваемся к раздвижной стеклянной двери.
Там стоит полнеющий бородач сильно за сорок. На нем клетчатые шорты для гольфа и рубашка поло цвета лайма. Малышка Джулия несколько раз радостно тявкает и спешит выбраться из-под лежанки Астер.
Пока он наклоняется, чтобы взять собаку на руки, я спешу спрятать волосы за голову и собрать их в неровную шишку с помощью резинки на запястье. Нужды в солнечных очках нет, но я все равно вытаскиваю их из сумки и надеваю. Это отец Зоуи. Я меньше всего хочу, чтобы он увидел призрака в собственном доме.
— Пап, — Астер встает с шезлонга и подходит к столику с едой. — Это подруга Мартины, Анна, — говорит она, мотнув головой в мою сторону и наполняя миску попкорном с розмарином и пармезаном.
Мистер Спанос косится на меня. Несмотря на все попытки свести к минимуму сходство с Зоуи, я понимаю, что оно никуда не делось, что сейчас он его осознает. Я несу обыкновенную чушь о том, что я — няня Пейсли, как мне нравится в Херрон-Миллс и куда я поступаю осенью. Его лицо немного расслабляется. Думаю, поток слов, хлещущий из меня, немного размывает сходство с его дочкой-отличницей.
Когда он уходит в гостиную смотреть кино с женой, я не снимаю очки. Спустя несколько минут к нам заглядывает миссис Спанос, которую я точно откуда-то помню. Наверное, видела где-нибудь в деревне. В голове всплывает мысль, что тогда у нее была другая прическа. Хотя я понятия не имею, какой она была раньше. В девять мистер Спанос заглядывает снова.
  
— Что-то они сегодня зачастили, — отмечает Мартина. — Впрочем, они всегда были немного…
— Склонны к гиперопеке? — смеется Астер. — Они всегда кружили над нами, словно вертолеты, но все стало намного хуже после… января.
Она умолкает.
— Это из-за меня, — брякаю я. — Я знаю, что мы до странности похожи.
Я рассказываю им о Пейсли и о том, как Эмилия позволила ей выбрать няню на лето.
— Это просто смешно! — фыркает Мартина.
— И полностью логично, — добавляет Астер. — Пейсли обожала Зоуи. Обожает.
Мы все замолкаем на пару секунд, и оговорка Астер повисает в воздухе. Ужасно об этом думать, но Астер озвучила вопрос, который, кажется, никто не хочет задать: возможно ли, что сейчас, когда прошло уже почти семь месяцев, Зоуи и в самом деле жива?
— Я скучаю по ней каждую минуту, — говорит Астер. — Думала, когда-нибудь это пройдет. Кажется, не пройдет никогда.
Мартина, не вставая с лежака, тянется к подруге и берет ее за руку. Чувствуя себя лишней, я встаю, чтобы налить себе еще «Лимонного шприца». Через минуту Астер откашливается.
— Надо было предупредить их об эффекте двойника, — говорит она. — Это моя вина.
Я чувствую ее взгляд, направленный мне в затылок.
— Когда волосы подняты, это не так заметно, — отмечает Мартина.
— Может, мне их подстричь?
— Из-за Зоуи? — спрашивает Астер. — Не надо. Это все равно что… позволить этой странности победить.
— Мне кажется, длинные лучше, — соглашается Мартина.
— Мне тоже, — вздыхаю я. — Но я готова, лишь бы вся эта странность исчезла.
Пока Мартина звонит маме, чтобы та забрала нас, за несколько минут до назначенного времени, я надеваю все еще влажные шорты и футболку, и Астер показывает мне, где находится туалет. По пути туда я чувствую чей-то взгляд.
— Анна.
Я оборачиваюсь. Из темной комнаты, которая, должно быть, служит гостиной, в ярко освещенный холл выходит мистер Спанос. Он выше, чем мне показалось сначала, а бороду не мешало бы постричь. Какой-то дикий и голодный огонек пляшет в его взгляде, который притянут ко мне словно магнитом. Я чувствую себя зверем, попавшим в западню.
— Я просто хотел сказать, что был рад познакомиться, — наконец произносит он, но в дружелюбных словах таится какой-то вызов, что-то кроется под самой поверхностью.
Я замерла на месте. Меня колотит дрожь. Но он, кажется, не замечает. Его глаза по-прежнему смотрят прямо мне в лицо.
— Как, ты сказала, твоя фамилия?
— Я не говорила, — тонко пищу я. — Чиккони.
Его плечи опускаются, словно у марионетки, которой обрезали веревочки, и он тяжело клонится набок, всем весом опираясь на закрытую дверь чулана.
— Тебе лучше уйти, — его голос спокоен, но в нем нет ни капли доброты; я слышу нескрываемую скорбь.
— Простите… 
Я даже не знаю, за что извиняюсь. За страдания отца? Или за свое сходство с его пропавшей дочерью?
— Мы ждем маму Мартины. Я просто… — я машу дрожащей рукой в сторону туалета.
— Конечно, — говорит он, приходя в себя.
Я чувствую, что он не спускает с меня глаз, пока я иду через холл.
В туалете я сажусь на край ванны и пытаюсь унять дрожь. Его дочь пропала, и тут заявляюсь я.
Стою в его доме, дышу тем же воздухом, что и Зоуи. Как глупо! Я обхватываю себя руками. В его взгляде было и еще что-то кроме горя. Обвинение или чистая, ничем не прикрытая ярость. Кажется, стоило мне приглядеться, и я бы поняла, какие чувства кипят в его груди.
Я тру глаза кулаками, стараясь успокоить собственный мозг. Не получается. Тогда я наклоняюсь, свешиваю голову между коленей, и волосы распускаются в сплошную черную завесу до самого пола. Я никак не могу перестать видеть резкие контуры его лица.