Шайтан Иван 5 (СИ)

Он окончательно растерялся от моего грубого наезда и бесцеремонного тона, на грани оскорбления. После минутного замешательства смотрю, как в его глазах начинает разгораться огонек злости и упрямства. А потом что-то мелькнуло в глазах графа.
— Помилуйте, господин сотник, не тот ли вы Лермонтов, сочинитель стихотворения «Бородино»?
— Да, граф, тот самый. — уточнил равнодушно Миша.
  
— Значит правда, что вы уволились из гвардии и уехали служить на Кавказ. Ну, тогда господа, я готов служить в такой компании, это честь для меня, — улыбнулся граф.
— Вопрос в другом, граф, готовы ли мы служить с вами? — ответил Андрей. — Служба у нас, это не языкам молоть в светских салонах и с умным видом рассуждать о судьбе отчизны с бокалом шампанского в руке. Мы должны убедиться, что вы достойны нашего уважения и доверия.
— Я приложу все усилия и постараюсь доказать сие, господа. — решительно заявил граф.
— Хорошо, вы назначаетесь вольноопределяющимся во вторую сотню, с испытательным сроком. Сотник Лермонтов ознакомит вас с нашими правилами и особенностями службы в батальоне. Ежели вы сможете пройти испытательный срок, только тогда я подам рапорт о зачислении вас в реестр Кавказского казачьего войска. В противном случае, перевод в линейный пехотный батальон. Все свободны, господа.
  
Глава 18
 
Все вечера я посвящал Хайбуле. Он вместе с Гасаном, набравшись новых впечатлений, готовился к выступлению. Обсуждали всё до мелочей. Такие, как обеспечение воинов жильем, питанием, одеждой, необходимость помощи местным жителям и будущим переселенцам, и множество мелких вопросов. Оставаясь наедине с Хайбулой, тот убеждал меня в своей правоте и программных установках. Я слушал его, соглашался или спорил, давая понять, какие он совершает ошибки, заблуждаясь в тех или иных вопросах. Он отметил, что в головах горцев тесно переплелись ислам и горские адаты, отголоски языческих обычаев и обрядов. Многие из них приходят в противоречие друг с другом. Я пытался убедить его не навязывать и не принуждать к подчинению вольные военные сообщества и общины. Нужен дружеский союз на основе взаимного уважения или, в худшем случае, нейтралитет. Нужно делом доказать, что ты способен защитить, обеспечить мирную жизнь людям, и тогда придет понимание того, что необходимо сделать. Я не торопил Хайбулу, до середины июля время было. Возможность быть с семьёй была для него самой лучшей наградой. Мысль о возможной длительной разлуке заставляла его бережно относиться к этим дням семейного счастья.
— Хайбула, всё, о чем мы говорим с тобой, это хорошо и правильно, но на какие деньги ты собираешься начинать свое дело? — спросил я напрямую.
— Деньги для начала есть, но их мало. Надеюсь на помощь моих сторонников, — ответил Хайбула, немного помолчав.
— Деньги привезут, а может, и нет. Скорее всего, нет, — размышлял я вслух. — Буду с тобой честен, Хайбула. Я не могу дать сразу много, но две тысячи рублей серебром и золотом, пятьдесят ружей, тридцать пистолетов, тридцать шашек, это обещаю.
То, как загорелись глаза Хайбулы, дало мне понять, что он не ожидал столь щедрого подарка. Он пытался скрыть радость, но у него плохо получалось.
— Благодарю тебя, Иван, это очень поможет мне.
— Хайбула, ты говорил с Маликом?
— Да, он заверил, что его люди не будут выступать против меня. Для начала и это хорошо. К тому же Малик обещал помочь с переправкой оружия. Я как раз хотел закупить у тебя сколько возможно, — улыбнулся Хайбула.
Спустя три дня отдыха Куликов с Лукьяновым собрались отбыть в Пятигорск, а далее, через Грозную и Владикавказ, в Тифлис. Полковник Лукьянов сумел убедить Жана Ивановича, что жандармские чины обеспечат ему надёжную охрану и выделят в помощь двух следователей, которые будут сопровождать его и содействовать в ведении дел. Перед отъездом я попросил Куликова о личной беседе.
— Жан Иванович, — начал я, — скажите мне чистосердечно, сколь глубоко замешан генерал Колосов в злоупотреблениях?
Куликов устремил на меня холодный, испытующий взор. Я выдержал его спокойно.
— Ныне трудно определить меру его вины, — ответил он, — но то, что ему ведомо о мошенничестве подчиненных ему чиновников, сомнению не подлежит.
— Жан Иванович, — продолжил я, — я знаю генерала Колосова с самого начала моей службы на Кавказе. Ангелом его не назовёшь, но убеждён, отступления от правил дозволял он себе единственно во имя пользы и улучшения службы всего Кавказского казачьего войска. И мне самому нередко приходилось обходить запреты различных инструкций и предписаний. Жизнь, знаете ли, частенько вносит свои коррективы, не согласные с буквою закона. Главное, какие цели преследует нарушитель. Коли строго следовать всем уставам, приказам и инструкциям без разбора, можно было бы, не мудрствуя, всех нас, безо всякого следствия, в тюрьму упечь. Убедительно прошу вас, Жан Иванович, подойти к рассмотрению дел, касающихся генерала Колосова, с полнейшей объективностью. Не более того.
— Хорошо, Пётр Алексеевич, — произнёс Куликов после некоторого раздумья, — сие обещать могу.
Они отбыли на моём экипаже, оставив за собой облако придорожной пыли. Отбыли командиры будущих сотен. Вроде батальон должен бы вздохнуть свободнее, да куда там. Объявлен дополнительный набор в батальон. На сорок пять мест прибыло семь десятков желающих. Требования ужесточили, ввели новые временные нормативы, подтягивание на перекладине и всё равно пришлось взять пятьдесят казаков. Я перестал видеть графа Муравина.
— Андрей, а где Муравин?
— Поначалу ходил, улыбался и хорохорился. Сейчас доползает до лежака, валится и молчит до утра. Утро Миши начинается с подъёма Кости, — усмехнулся Андрей.
— Вы аккуратней с парнем, поломаете его, потом не соберёшь.
— Командир, мы с пониманием и осторожностью.
— Проверили его на профпригодность? — на автомате произнёс я.
— На чём проверили? — не понял Андрей.
— Профессиональная пригодность на командирскую должность, в будущем, — пояснил я. — Андрей, ну ты то должен понимать такие простые вещи. — Наехал я на него, заранее гася ненужные вопросы.
— Физически развит слабо, но это поправимо. Миша его правильно нагружает упражнениями. Фехтование, так себе, на троечку, зато стреляет просто отлично. Любитель с детства пострелять. Не охотник. Хороший парень, только воспитатели хреновые.
— Андрей, ну что за словечки. Вы все-таки казачья аристократия. Ты навел порядок в канцелярии?
— Так точно, господин полковник! Канцелярские крысы взбодрены, воодушевлены, бумаги в порядке.
— Что с драгунами?
— А что с ними будет? Приступили к тренировкам. Парни крепкие, с опытом. Инструктора хвалят. Будет с них толк. Единственно, трудности с ножовым боем. Прежде никто не знал и не применял его на службе.
— Вот что, Андрей, поедешь с инспекцией по формируемым сотням. В случае необходимости поможешь. Отвезёшь денежное довольствие. Время выезда решай сам, возьми бойцов в охранение, не меньше десятка.
— Слушаюсь, господин полковник.
Я возобновил ежедневные тренировки: утренние пробежки, фехтование, стрельба. Савва, Аслан, Паша тренировались всё свободное время. Поэтому прежние мои легкие победы остались в прошлом. Если по одному я как-то справлялся, то против двоих уже чаще проигрывал поединки. Малышев со своими офицерами присоединился к нам. Миша сообщил, что Муравин, скорее всего, не выдержит темпа тренировок.
— Командир, что делать, сдаёт Муравин? — спросил как-то Миша после совещания.
— Чуть ослабь нагрузки. Как в остальном ведёт себя сиятельство?
  
— На остальное у него нет сил, — грустно усмехнулся Миша.
— Чего грустишь, себя вспомнил? — спросил я.
— Есть такое. Наверное, я тоже выглядел так же жалко?
— Нет, конечно, Михаил. Ты ж у нас гусар. Поддержи парня.
— Пётр Алексеевич, а что за песня, которую напевает Саня? Сказал, что вы сочинили.
— Да, так, накатило, — смутился я.